Вот потому и жалел он, что нельзя хоть как-то перешагнуть через всё это, получить сразу же прямой ответ. Либо вовсе без него… Ведь всё это было неважно, второстепенно и вовсе противно Данилу. С большей радостью миновал бы он всю эту болтовню и празднества, утащил бы на хутор олицетворение своего помешательства, доказательство безумия, зыбкое марево, что причудилось ему однажды среди болот и снедало его, будто неведомая болезнь, выставленная на всеобщее обозрение и осуждение, лицемерно выдаваемое за благожелание.
Быть может, хоть там, на хуторе, ему удастся поверить, что простая она, живая девка из плоти и крови. И станет хоть чуточку, а всё ж полегче. Станет он самим собой. Без этого накручивающего жилы на коловорот чувства! Без этих сумасбродных мыслей! Без изнуряющих бессонницей ночей!
Привыкший быть вдали от чрезмерного скопления людей, взглядов и пересудов, Данило всё больше уверялся, что ему здесь не место. А теперь и ей. «Не было бы счастья, да несчастье помогло» - Данило кисло улыбнулся, почувствовав привычный укол совести, ведь он практически воспользовался бедой Евдокии. Но в сравнении с другими чувствами, этот укол был столь ничтожен, что он без труда его проигнорировал.
Тем временем, откашлявшись, Архип (он приходился Данилу дядькой) тактично постучал в дверь вырезанной для такого дела клюкой, что якобы должна была изобразить из них дальних путешественников. В избе горел свет и хоть их появления вне всякого сомнения ждали, дверь отворили с некоторым промедлением, подчёркивая «спонтанность» образовавшегося события.
В дверном проеме образовалась Прасковья. Супротив света - черное пятно, что своей нарядной рогатой кичкой ещё больше вводила Никодима в смятение. Не ведающий же подобных тонкостей их взаимоотношений, Архип завёл традиционную речь про купца и товар, за что их пригласили внутрь, «согреться».
Войдя в дом, гости перекрестились на образы. Никодим при этом недоверчиво косился в сторону Прасковьи, будто ожидая, что та от крестного знамени пронзительно взвоет и, завертевшись на полу, обернётся в чёрную кошку, но, не подозревающая о ожиданиях, Прасковья лишь учтиво улыбалась, стыдливо расправляя на шее бусы, чтобы ненароком какой-нибудь рядок от оценивающих взглядов гостей не скрылся за одеждой.
Заметивший перемены во внешности невесты, Никодим покосился на Данилу. Быть может, зря он уступил упрямству сына и сваху прежде не заслал? А что если она и вправду прочесть забыла да, чего доброго, в тягости? У баб-то оно глаз намётаннее, побольше в этом деле разбираются, вот бы сваха и подсказала, а так...Но что ж поделать, если за три года, казалось бы, полного отсутствия интереса к делам семейным, он вдруг как помешался на этой бесовке! Но Данило упорно не замечал его взгляда, неотрывно глядя на Евдокию. "Подлили парню что-то, ей Богу, подлили..."
Евдокия сидела у прялки. В нарядных одеждах, которые, как показалось Данилу, состояли сплошь из золота, парчи и шелков, своим печально-одухотворённым лицом, она ошеломляюще походила на те самые образы, пред которыми Данило, мгновением ранее, осенял себя крестным знаменем. Стыдливо опустив глаза в пол, как и полагалось девице на выданье, Евдокия, демонстрируя хозяйственность, неутомимо пряла бесконечную, тончайшую нить.
И почудилось вдруг Данилу будто сквозь гомон голосов он слышит не поскрипывание потёртой подножки, а дивную, тонкую мелодию, которую выводят на нитке нежные, хрупкие пальцы. Она переливалась расшитой кисеей, струилась разбившимся о цветное стекло светом, капелью касалась неведомых ранее струн души.
Сердце учащённо заколотилось, как случается с человеком ненароком приблизившееся к разгадке чего-то утаённого, скрытого высшим помыслом от понимания смертными. Данило, вслушиваясь, весь напрягся, и только когда Архип тронул его за рукав, он содрогнулся, обвёл помутневшим взглядом присутствующих, будто вспоминая как тут оказался, после чего проследовал за стол.
Начались традиционные ухаживания. Евдокия, подавала ко столу, каждый раз удостаиваясь традиционной похвалы со стороны Никодима: «Рука дороже подноса», Прасковья щедро наполняла чарки самогоном, Данило же неотступно следил за Евдокией, настороженно ожидая подвоха.
Евдокия ступала как на иголках. Своими руками, как ей казалось, она прислуживает резникам, которым расхваливали её, будто годовалого ягнёнка. Только единожды она решилась тайком взглянуть на Медведя, благо, как раз в тот момент на лавке сидела – ноги так и обмякли. Смотрел он на неё сурово и угрожающе, всем своим видом предостерегая от каких-либо глупостей, которые она даже мысленно под этого пронзительным взглядом допустить боялась.