Говорить ей особо не полагалось, отчего Евдокия с отчаянным упорством просто делала что говорят. Будто опасалась, что и крошечного сомнения окажется достаточно, чтобы дать задний ход, навечно и окончательно испортив свою жизнь, а самое главное - отношения с единственным родным человеком – Прасковьей.
А уж что свадьба была-а-а! Всем свадьбам свадьба! Даже сквозь уныние и страх, Евдокия изумилась, когда увидела поезд из десяти саней. Где и кони такие взялись! Едва полотенец красных хватило обвязать. Раскошелились Соцкие, что тут сказать. Но и они Гречиха единственную внучку замуж отдавала. В связи с малолюдностью хутора, решили в селе играть, так столы едва за ворота не вышли. А что яств на них было! Три дня кухарки толочились: жарили, резали, парили, варили. А что люду! Не пересчитать! Евдокия бы и потерялась вовсе, но её местонахождение выдавал неизменно возвышающийся рядом Медведь.
Одет тот был по моде. Не по городской, конечно, но всё добротное, новое. Выглядел, как не странно, вполне женихом, если бы не всё то же суровое выражение лица, гнетущая молчаливость и пронзительный взгляд, который Евдокия, зябко ежась, то и дело ловила на себе.
- Горько-о-о-о! – вдруг громыхнуло, заставляя Евдокию испуганно вздрогнуть. Она сжалась в комок, в тщетной надежде, что пронесёт, обойдётся, но захмелевшая толпа подхватила, приумножила.
Привлекая внимание, огромная ладонь сомкнулась на её локте. Медленно, будто во сне Евдокия повернула голову. Он ждал. И даже чудо не могло …
Собственно, Евдокия не успела представить какое чудо могло бы избежать, но скандирующая толпа внезапно умолкла, и даже скрипка, жалобно пискнув, умолкла порванной струной. В битком набитой комнате воцарилась зловещая тишина.
В проходе стоял Василий. Довольный произведённым впечатлением, он расплылся в самодовольной улыбке. Не вынимая рук из карманов, отвесил шутливый поклон, но, разгибаясь, захмелело заточился, посунулся на колыхнувшиеся позади ладони.
- Руки-и-и! – надменно выкрикнул он, вырываясь. Отпустили, отступили. Поправив картуз, Василий снова сунул руки в карманы, выпятил грудь и размашисто шагая, направился ко столу.
Евдокия интуитивно попыталась подняться на ноги, но пальцы на её локте сжались крепче и, подавив болезненный вскрик, она обратно осела на лавку.
- Мои поздравления молодым! Меня отчего-то пригласить забыли, но я не в обиде, не подумайте! Вот, поздравить пришёл брата и… - Василий перевёл мутный взгляд на Евдокию.
В ожидании вердикта, она сжалась ещё сильнее, уменьшилась до размеров безопасного несуществования, серой мышки, готовой юркнуть в первую попавшуюся щёлку, как только сковавший её локоть капкан отпустит либо хотя бы ослабит хватку.
Сколько раз Евдокия представляла эту встречу, надеялась… Но даже в самых ужасных предположениях не могла допустить, что Василий будет так на неё смотреть. Он был таким же, как и тогда, в мельнице. Единичный эпизод, который Евдокия тщательно изводила из памяти, будто въевшееся пятно, упорно повторяя, что Василий – её добрый, светлый, чуткий, неземной Василий! – никак не может быть таким, больше не был единичным. Не был случайностью, недоразумением, недопониманием. Он просто был. Подтверждая очевидное, разрушая мечты, в которых находила утешенье Евдокия.
- Ну чего уставилась?! Не думай, я ж с подарком! - Василий запустил руку за пазуху и, пошатываясь принялся там возиться, - Вот!
На стол упал платок. Алый, живой, будто огонь, он развернулся, заиграл меж тарелок замысловатым узором и сквозь это слепящее зарево, Евдокия вдруг почувствовала, как дернулись сжимавшие её локоть пальцы Данила.
- Что, тот самый? Узнала? Ты, верно, хочешь узнать откуда у меня такой подарок? – тем временем, скрестив руки на груди, не унимался Василий. - Но это ты у Данила лучше спроси. Это же он его утаил.
Все как по команде вперились в Данила. Сидел он неестественно прямой и бледный, отчего шрам на его щеке вновь проступил багровой излучиной. И только глаза его, разительно живые на окаменевшем лице, поблёскивали недобрым огоньком.
- Забирай! Чего уставился?! Мне не жалко! И её забирай, делю…
Удар был такой силы, что обмякший Василий, который казалось даже не понял что произошло, оказался у самых дверей. Послышались возгласы, поднялась суета, где-то испуганно взревел ребенок. «Брат на брата пошел!» - зашептались, зазмеиились, потянулись от приставленной к губам ладони к склонившемуся уху.