Глава 19
Надсадный, хриплый визг петуха истерически бил по плотной, вязкой пелене ещё не осознанной, но уже верно сжимающей виски муки, заставляя каждый раз болезненно морщиться и искать если не укрытия, то эффективного проклятия на голову треклятого ощипанного засранца. Широко раскинувшийся на ветхой лаве Василий дышал тяжело и шумно. И каждый раз, когда он с неимоверным усилием поднимал приваливший его валун, в грудь врывался прелый, шершавый воздух, ещё больше иссушая и царапая горящее нечеловеческой жаждой нутро.
Наконец, когда отяжелённые свинцом веки всё же удалось поднять, в плывущем мороке он смог рассмотреть закопченные жерди потолка чёрной избы. Тут и там со щелей свисали клочки ощетинившийся соломой глины, которые, казалось, смогли удержаться на своём месте только благодаря густому пологу паутины и грозили вот-вот шлёпнуться на его лицо. Брезгливо поморщившись, Василий осторожно повернул голову на бок. Мимоходом он переместил руку на грудь, но, как и следовало ожидать, никакого валуна там не оказалось. Зато обнаружился Глёка.
Укутавшись в свою всеизвестную нагольную шубу - не снимал её Глёка ни зимой, ни летом, - он, скрутившись, замер на лавке под противоположной стеной. Казалось и не дышит, если бы не еле заметное шевеление остатков меха на плешивом воротнике.
Прорываясь сквозь болезненный туман, Василий будто припомнил (хотя и не был до конца уверен, что это действительно его воспоминания, а не бредовое порождение воспаленного воображения) как пил в трактире с ямщиком, и как зачем-то поперся в Милорадово. Вспомнился платок, который он ранее подсмотрел у Данила…и жжение в груди, и услужливое лицо Глёки, бережно поддерживающего его и волочившего в сторону торгующей самогонкой Хомыхи…и, конечно же, Евдокия. Она всё поднималась и поднималась, парила над свадебным столом, глядя на Василия всепроникающим, укоризненным взглядом, от которого пекло в груди, хотелось выть и качаться на полу, лишь бы затушить эту жгучую, неизъяснимую тоску.
Допился! Василий порывисто сел, сцепил зубы, сдерживая накатившую дурноту. На неосторожное движение тело огрызнулось тянущей ломотой, и в целом Соцкий чувствовал себя так, будто сама ведьма Гречиха, в отместку, скакала на нём всю ночь по хлевам, выдаивая чужих коров и створяя иные свои тайные, богомерзкие дела.
Каким-то своим, особым чутьем пропойца почувствовав, что лишается ценного собутыльника, схватился и Пётр Прохорович - в очень далёком, таком, что уже никто и не вспомнит да и надобности нет прошлом, - а нынче просто Глёка.
- Василий!.. Василий Никодимович! - засуетился Глёка, проявляя удивительную, как для такого раннего утра и количества выпитого с вечера, бодрость; что была характерна лицам крепко пьющим и твердо намеренным как можно скорее продолжить запой.
- Сейчас-сейчас, Василий Никодимович! Сейчас мы Вам чарочку… здоровьице Ваше поправим! - всё причитал Глёка исправно шаря меж разбросанного на столе хлама и жалких объедков, будто и вправду хотел отыскать ценное пойло, хоть и прекрасно знал, что лично вылакал всё до последней капли ещё вчера. Да и в принципе оставлять на потом то, что можно было выпить сразу - дурной привычки не имел.
- А нету...Василий Никодимович, нету…- наконец, когда безрезультативность поисков стала очевидной, растерянно произнёс Глёка. На его небритом и не слишком чистом лице отразилось неподдельное разочарование. Безусловно, их праздник закончился слишком быстро, а они ведь были такой замечательной компанией!
- Так может…может, мотнусь по-быстрому? А, Ваше благородие...? - подобострастно сгорбившись перед сидящем на лавке Соцким, Глёка просительно протянул к нему открытую ладонь с грязными, узловатыми пальцами.
Василий недобро зыркнул на заискивающего Глёку. Ещё чего доброго люди начнут языки чесать с кем он водится! Так ни один барин с ним за стол не сядет!
- Пшол вон!!! - рявкнув, Василий взмахом руки он смёл Глёку со своего пути в неизвестном направлении и, брезгливо отряхивая на ходу одежду, стремительным шагом направился к выходу.
Тщедушный Глёка пролетел свой путь тихо и покорно. Безвольно шлёпнувшись на груду мусора, он некоторое время пролежал неподвижно и лишь когда убедился, что больше бить не будут, осторожно приоткрыл левый глаз.
Через дверной проём в избу недружелюбно глянул преисполненный чужой жизнью белый день. Слишком яркий и слишком другой, чтобы Глёка хоть когда-нибудь почувствовал там себя своим. С растущей тоской и дрожью в теле он принялся торопливо соображать где бы всё-таки опохмелиться...