- Иди за стол. - черкая кресалом, нарушил безмолвие Данило.
С огромной неохотой Дусе пришлось признать, что с безопасного уголка её буквально выкуривают. Вон уже и искра блеснула в ловких пальцах. Данило склонился, несколько раз дунул на трут и аккуратно разместил живительную искорку в выстеленное кудряшками березовой коры гнёздышко.
В выстудившейся за долгое отсутствие хозяев избе жизнеутверждающе потянуло дымком. Весело и аппетитно, будто кто-то жарил на сковородке шкварки, затрещала лучина. Дуняша зачем-то, абсолютно не к месту, вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела. Да и вчера тоже...Конечно, подобные мысли могли показаться абсолютно пустяковыми на фоне общих переживаний, но под ложечкой всё же неприятно засосало, заставляя ту вначале чуть помяться на месте, а после, воспользовавшись отвлечённостью Данила, и вовсе бесшумно шмыгнуть ко столу.
Здесь было даже как-то поспокойней. Возможно от того, что Данило был подальше, а возможно - что не стал бы он её ко столу приглашать, вздумай наброситься снова. Произошедший ночью ужас всё больше приобретал эфемерные очертания кошмарного сновидения, и Дуняша даже с радостью бы поверила, что это был лишь страшный сон. Но лёгкий дискомфорт в самом неприличном месте, напомнивший о себе, когда она, слегка поспешив, плюхнулась на лавку, намекал об обратном. Неужели Он и вправду туда влез и...сделал то, что полагалось?
Из разговоров замужних подруг Дуся знала, что это самое продолжается некоторое время. Некоторые даже брались утверждать, что время это чрезвычайно приятное и желанное. Какой ужас! Но...неужели он это делал, пока она была без чувств? Так это она что...может быть уже беременной?
Обернувшись, Данило поймал на себе какой-то странный, испуганно-пытливый взгляд, который тут же упорхнул под опущенные ресницы и Дуня зачем-то зарделась. Понимала ли она, что при муже краснеть как-то не полагается уже? Данило тяжело вздохнул, невзначай скользнул взглядом виз, заприметил, что ноги её на добрую ладонь до полу не достают - того и гляди начнёт ими мотать, как дитё малое, - снова вздохнул.
Как резко контрастировал её юный, неискушённый вид с его потребностями. С его буйными желаниями, которые всё тяжелей было укрощать! В особенности сейчас, когда она была такой близкой и такой...доступной. Когда даже самая отвлечённая, благоприличная мысль вдруг вырывалась из-под контроля, будто взбеленившаяся лошадь, и неслась рисовать в воображении картины столь откровенные и любострастные, что пляшущие огни в глубинах темно-карих глаз плясали, будто бесовское зарево.
Даже в этом скроенном на женский лад в мелкий цветочек наряде, строго запахнутом платке, которым она зачем-то покрыла голову дома, Евдокия не выдавалась менее привлекательной, а уж тем более менее желанной...Мысленно Данило порадовался, что косы обрезать у них было не заведено, а заодно понадеялся, что ей сейчас было просто холодно, и она не станет ложиться в кровать в шубе. Впрочем, и последнее для него преградой не будет.
Отвернувшись, Данило поднялся. Не хотел наблюдать как при этом она всенепременно дёрнется или зябко съёжиться ещё больше, став размером с крошечную мышку, чтобы проскочить меж половицами. Загремел оставленной в печи нехитрой утварью.
Вскоре на покрытый грубой скатертью стол опустился завернутый в короткое полотенце хлеб, стала чуть прихваченная резьбой миска со отварным картофелем в сморщенной кожуре, в чуть поменьше и попроще посуде были поданы соленые огурцы, а в горшке с высоким горлом притаился кисель из сложноопределяемых, на короткий взгляд, составляющих.
Не обращая внимания на Дусю, Данило уселся за стол и принялся с невозмутимым видом чистить картошку, оголяя крахмалистую синеватую мякоть.
- Ты поешь. Не сиди. Не в гостях боле, - пророкотал он, продолжая свою кропотливую работу, которая, казалось, давалась ему с большим трудом, нежели рубить дрова голыми руками или на что ещё там могла решится неуемная девичья фантазия.
Евдокия была искренне согласна, что поесть надо. Хотя бы потому, что сердить Медведя ей совершенно не хотелось, но её руки упрямились и никак не хотели тянуться через весь стол к тарелке. Теребили на краешке стола скатерть, сжимались в кулачки и обратно расправлялись, щипали пальцы - одним словом, делали что угодно, но не дело.
Внезапно широкая ладонь накрыла не знающую покоя руку и Дуня, резко выпрямившись, замерла. Сердце, пропустив несколько ударов, испуганной птицей забилось в грудь, сбивая дыхание, делая его прерывчатым и неровным. Она со всех сил пыталась сохранить если не спокойствие, то хотя бы равновесие, а в широко распахнутых глазах, словно на водной глади, отражалось как длинные, крепкие пальцы, медленно смыкаются, будто смешливо предлагая выдернуть свою руку из западни, прежде чем это случится окончательно. Но ранее неизвестным чувством, какой-то неведомой интуицией, Евдокия отчего-то отчётливо понимала, что делать этого нельзя. Тем самым, что не дало ей сбежать вчера и, собственно, сегодня. Хоть не исключено, что вело оно её отнюдь не ко спасению, а к верной погибели.
Обхватив ладонь полностью, но не сжимая, пальцы замерли. Так же внезапно и необъяснимо, как и начав своё движение. Снова воцарилась напряжённая, бездейственная тишина, нарушаемая только редким потрескиванием дров и тиканьем часов, звуки которых просочились исключительно из-за дефицита звуков внутри этой комнаты.
Не отрывая взгляда от Евдокии, Данило ждал. Он не знал решиться ли она, но точно знал, что она знает об этом. В конце концов, он всего лишь хотел, чтобы она наконец-то сделала этот шаг. Выдала себя, чтобы навсегда лишиться абсурдного убеждения, что она может оставаться здесь незамеченной или жить какой-то другой, неявственной жизнью, так и не став частью его, собственной. Для этого он держал её за руку и настойчиво ждал. И, чёрт подери, если придется, он был готов делать это неизмеримо долго!
Не пришлось...
Медленно, словно уже в уходящем сне, её увенчанная узорчатым платком головка поднялась. Забивая дыхание, будто от откровеннейшей из плотских ласк, Данила коснулся взгляд...Нет, не взгляд - сами вешние воды, переменчивые и беспокойные, укутали его, уволокли в глубины вечного волнения. Аккуратно очерченное личико, бессознательно приоткрытые губки, нежный румянец на полупрозрачной, молочной коже...Он всё ещё был там, на поляне, где впервые увидел её, очерченную солнечным лучом, нечаянно или с тайным умыслом открывшим человеческому взору то, что никогда ему не предназначалось. И если для этого ему пришлось навечно остаться в болотах - так тому и быть.
Улыбнувшись, Данило аккуратно перевернул девичью ладонь кверху и вложил в дрогнувшие пальцы шероховатый ломоть хлеба. Накрыл своей, побуждая пальчики сомкнуться на неожиданным даре.
Дуне стало неловко. Но на этот раз, скорее, из-за своих мыслей, а не из-за близости Данила. Ведь он поступал просто и понятно, в то время как она была склонна во всём видеть какой-то утаённый смысл и опасность.
- ...спасибо, - тихонько отозвалась Евдокия. Данило неопределённо кивнул, к облегчению и внезапно обнаруженному разочарованию, отпустил её руку. Ввернулся к ранее оставленному делу - чистке картошки.
Вновь затикали часы, уже ровнее пощёлкивали дрова, в стремительно рдеючей серости утра, невнятно прокричал петух. Евдокия откусила кусочек хлеба, позволила ему раскиснуть на языке, размышляя, задумчиво поворочала во рту кислую жижу. Что это было? Почему так странно вёл себя Медведь?...Или это она...была странной?
На самом деле Дуня и вправду не слишком целостно представляла семейную жизнь. Точнее, представляла отдельные моменты, но все они обнаружились чрезвычайно наивными. Яркие обрывки в которых она, улыбчивая и довольная, пекла в белой печи высокие пироги, качала колыбель с розовощёким младенцем и, конечно же, объятия любого... Василия...
Будто поймав её на горячем, заливисто залаял пёс, заставляя Евдокию подскочить на месте и испуганно взглянуть на Данила. Но тот, не обращая на неё внимания, медленно поднялся, неприветливо глядя в сторону двери.