- Ох, не знаю, девки! Как бы пса нашими пирогами угощать не пришлось! - нарочито громко, во всеуслышание, запричитала Марфуша. В подтверждение своих слов, она и вправду вытащила из торбы пирожок, принялась, играючи, манить Рябого к себе, но, кажется, даже он осознавал маловероятность столь щедрого угощения, и прижавшись спиной к будке, защищал остатки авторитета отрывистым погавкиванием.
- На, Шарик, на! Дружок? Дружоче-е-ек?! Уж не кормят тебя хозяева, не до тебя им. Совсем срам потеряли, им лишь бы друг дружкой услаждаться!
Стоящая чуть поодаль Прасковья промокнула кончиком платка непрошенную слезу. Уж при здоровье ли там внученька её? Неужто нелюдю какому Дуняшечку свою отдала? Но как просил, как смотрел он тогда, стоя на коленях! Ей-Богу, уверовала, стоило в глаза взглянуть! Отродясь на неё никто таким взглядом не смотрел! Думала хоть внучка заживёт. Пускай и погодя, а всё же поймёт, что нет большего счастья бабьего, чем мужик не пьющий да хозяин важный...А коль ещё и жалует - то большего благополучия и не представить. А теперь вот отобрали, увезли, ещё и не открывают. Кабы беды какой не случилось.
- Ты чего это платок мочить удумала?! - заприметив сырое настроение, рассержено подтолкнула Прасковью кума.
Кума любила выпить под хороший повод и была премного раздосадована, когда молодые скоропостижно покинули праздник. Конечно, застолья это не остановил, и она власть погуляла вчера, но это не было веской причиной отказываться от продолжения праздника сегодня, а потому чуть ли не единолично организовала эту поездку на Волчий хутор. Во имя поддержания традиций, так сказать.
Наш Данило удалец,
Только выдохся вконец!
Из постели не слезает,
Видно, Дуня не пускает!
Почувствовав на себе взгляд, Данило обернулся. Сжимающая всё тот же ломоть хлеба, Дуся была ещё больше растеряна и смущена, нежели утром, что, в тайне даже как-то порадовало Данила. Приятно было наблюдать, что смятение не было реакцией исключительно на его присутствие. Прочитав в её взгляде мольбу, Данило кивнул в сторону двери и молодая жена, будто боясь, что тот передумает, торопливо скрылась за дверями спальни.
Данило отодвинул засов, выглянул на улицу и вместе со студёным утренним воздухом, в его лицо ударило звонкое:
В избу Дуня заходила,
А всё ж печь не растопила.
То ли нету никого,
То ли ей не до того!
Мда уж. Девки были в ударе. Данило важно вышел на крыльцо и скрестив руки на груди, насмешливо улыбнулся. На миг все замерли, угадывая реакцию хозяина, и только не заприметивший перемен в обстановке Никодим продолжал неуместно хлопотать возле упряжки, беззвучно шамкая что-то встревоженно прядущей ушами кобыле.
Отведённым до предела прутом орешника тишина выскользнула, хлестнула хохотом, выстрелила разного рода присказками, припевками, шутками-прибаутками, и пёстрая волна хлынула в избу, утаскивая за собой беспомощно возвышающегося над ней Данила.
Из торб, узелков и котомок на столе тут организовались разного вида яства а также бутылка самогона и ярко-красной наливки. За стол чинно сели старшие. Девчата же, стайкой веселых птичек разместились на лавочках, толкая друг друга, заигрывая с немногочисленными парнями и с нескрываемым интересом разглядывая избу. И только Антонина - хмурая, с опухшими от бессонной ночи веками, - притаившись в уголке, сохраняла холодное молчание. Она не сводила блестяще-укоризненного с взгляда с Данила, который, казалось, даже не заметил её присутствия. Высокий и статный, он был необычайно весел, ловко парировал многочисленные шутки, сверкал то белоснежной улыбкой, то хитрым прищуром, и сколько Антонина не всматривалась, к глубочайшему огорчению, никак не могла рассмотреть хоть намёк на разочарование навязанной женитьбой.
Спустя некоторое время, раскрасневшаяся от выпитого сваха всё же завела нужный разговор, и Антонина крепче сжала пальцы на своей торбе с одним-единственным подарком - дырявой кружке. Побледнев так, что на лице остались одни веснушки, она наблюдала как Данило нехотя отшучивается, пытаясь то подпоить сваху, то нахваливая её несуществующие достоинства, но подхватившие разговор подружки всё же не дали ему уйти от ответа.
Дверь в горницу скрипнула и затаившаяся у окна Дуся подскочила. Неужто за ней ?! Она уловила угасающую улыбку на губах Данила и то, как он прошёлся взглядом по комнате, отмечая, что она уже успела убрать разбросанную одежду. Кивнув, он молча подошел к постели, отбросил в сторону одеяла, замер, задумчиво глядя на засвидетельствование вчерашний ночи - мазки уже успевшей слегка потемнеть крови. Порадоваться-бы, что не осрамились, но его естество вновь охватила неизъяснимая тоска чего-то безвозвратно упущенного, необратимо сломанного. Сможет ли когда-нибудь он увидеть в глазах Евдокии нечто большее, чем страх? Вздохнув, он скомкал простынь и, не оборачиваясь на Евдокию, вышел прочь.
Поторговавшись ещё чуток, Данило, как требовал того обычай, развернул простынь, чем сорвал шквал оваций, будто сделал что-то действительно стоящее и хорошее, хоть сам ощущал себя препаскудно. Девчата толкались у простыни, шутили, наперебой сыпали вопросами, пытались рассмотреть подвох и, конечно же, хвалили Дуню. С той же лёгкостью и искренностью, что и осуждали её ранее. Потерявшаяся в колышущейся толпе Антонина, бросила торбу под лавку и, зажмурившись, беззвучно заплакала.