Не сразу удалось за всеми этими разительными изменениями и Евдокию разглядеть. А, вот. Настороженно замерла, а всё ж когда обнаружили, торопливо опустила взгляд в стол - принялась с удвоенным вниманием фасоль перебирать.
Прошла без малого неделя с тех пор, как Дуня стала хозяйкой Волчьего Хутора (если можно было так выразиться о человеке, который даже хозяином собственной жизни себя не ощущал). Жили они, с Медведем, это время, как ни странно, тихо и, даже можно сказать, спокойно…Если так можно было выразиться о Дусе, которая спокойной в присутствии Данила в принципе быть не могла. Но, как говориться, это уже были её, Дусины проблемы.
Медведь же, как ни странно, вёл себя чрезвычайно сдержанно. Можно даже сказать положительно. Ел что дают, много работал в мастерской, ходил в лес, отчего в избе редко бывал и, что самое главное, казалось, напрочь потерял интерес к Дуне как к женщине, коей она теперь, вне всяких сомнений, являлась.
Признаться, подобное поведение поначалу исключительно радовало Евдокию. Ведь она предполагала, что тот постельный кошмар будет повторяться снова и снова, пока она не занедужит и вовсе не помрет. Но спустя эдак дня четыре, к её страхам прибавился ещё один, осторожно-удивлённый: а вдруг с ней что-то не так?
Вдруг Данило, который несомненно имел достаточный опыт тесного общения с женщинами…увидел там что-то не то? Вдруг там, внутри (что снаружи всё как у всех Дуся не сомневалась: купались с девчатами в реке как-никак) что-то не так? Оформить свои волнения в виде вопроса Евдокия по предельно понятным причинам не могла и потому, как обычно, придавалась сомнениям и всякого рода домыслам, потаённо.
Вспомнив за чем пришёл, Данило водрузил на себя шапку обратно, поправил пояс и, сурово зыркнул в сторону Дуни: вздумала этими своими порядками честному мужику голову морочить!
— Что там у тебя? - кивнув сторону печи поинтересовался Данило.
Дуня удивлённо взглянула на Медведя, потом на печь, будто видя её впервые, потом снова на выжидающе глядящего на неё Медведя.
— Каша…шкварки…- неуверенно перечислила она, удивляясь чего это он так рано к обеду пришёл.
Данило неопределённо кивнул. Подойдя к печи, провёл ревизию. Отодвинул кипящую воду. Каша была готова, отчего осталась стоять в стороне. Весело шкварчащую сковороду он также отставил в сторону, заставляя затихнуть.
Покончив с “приготовлениями”, Данило развернулся к Дусе. Та сидела неестественно ровно и со встревоженным удивлением наблюдала за его действиями. Озёра глаз в сени подрагивающих ресниц, чуть приоткрытые в немом вопросе губы, контрастно очерченный платком нежный овал лица, позабытая в ладошке фасоль - картина маслом в барском дворце, не меньше. Ей Богу, не имел он умысла тревожить её. Но чем сильнее становилось снедавшее его беспокойство, тем сложнее давались слова.
— Одевайся, — не вдаваясь в подробности, скомандовал Данило.
Не сводя него глаз, Евдокия медленно поднялась, обронила на столь фасоль. Всё это было невыносимо странно…Быть может, ему просто нужна была помощь на улице? Евдокия изо всех сил пыталась думать именно так, но в голову назойливо лезли разного рода куда менее безобидные мысли.
Стараясь не сердить Данила, Евдокия послушно прошла к двери, накинула шубку и тёплый платок поверх лёгкого.
Скептически поморщившись, Данило впервые заметил, что одёжка у Евдокии пускай и была ладно сшита, а всё ж какая-то тонкая, не добротная. В такой только с избы в избу по деревне перебегать да красоваться. А здесь, где человек единолично противостоит стихии - надо бы и поплотней.
Прихватив тулуп, Данило молча вышел из избы не сомневаясь, что Евдокия-таки последует за ним.
На улице смеялся день. И хоть в наливающееся голубизной небо капелью била звонкая песнь синицы, явственно выдавая приближающуюся весну, под ногами всё ещё искрился снег. После полумрака протопленной избы, было привольно и свежо.
Евдокия редко бывала на улице. Больше короткими перебежками, по делу. Будто опасалась, что Медведь опять на засов броситься запретив бывать вовсе, а потому даже в сегодняшний, неподдающийся объяснению выход, не смогла сдержать восторженных глубокий вдох - красота!
Во дворе, возле тех самых, дарованных ещё при девичестве саней, хлопотал Данило: подтыкал сено, дергал за воровенные вожжи, проверяя их крепость. Чуть поодаль, возле сарая, Дуся заприметила и Никодима. С извечно отрешённым видом, - которым, наверное, обладают только прожившие долгую жизнь старики — он что-то тесал на колоде своё, бесконечное. Его медленные, размеренные движения слегка успокоили и Евдокию. Уж если б что дурного Медведь задумал, то, наверное, отец бы знал. Привлекая внимание, Данило махнул рукой, призывая подойти.