То бледнела Евдокия, то вздыхала тяжко, а то, невесть почему, вдруг румянцем удушливым заливалась. Будто хворь какая прицепилась — совсем невмоготу подчас становилось.
Данило же, зорко уловив перемены в поведении молодой жены, вёл себя подчеркнуто обыкновенно и, можно сказать, обходительно: обходил Дуню на почтительном расстоянии, хитро улыбаясь в бороду...
Как заспавшая хозяйка, весна принялась за дело споро и всяко. Вытряхала перину залежавшегося снега, да так, что из прорех прошлогодняя трава полезла, разворошила птичий двор до неумолкающей трели, наскоро постегала побуревшее в сырости полотно яркими стежками первоцветов.
Вздумав в избе к празднику прибраться, то ли сил не рассчитала, то ли раззаботилась чрезмерно и - уф-ф-ф! - обдала окрест ледяным потоком....
Разверзло небеса первой грозой. А что буйной, что неудержимой какой — страх Господень! Било и громыхало так близко — казалось, в саму избу, — что Дуня, раз за разом прерывая заботы, укрощала невольное содрогание крестным знамением.
В этот вечер, как и все предыдущие, она задержалась за пряжей. Хитрость эту Данило давно распознал, но с упорством раскинувшего сети паука, не настаивал, ожидая пока трепыхающаяся жертва поплотней запутается в тенётах.
Как на беду, сегодняшняя непогода слишком рано загнала в избу. Переделав обычные дела, довелось и лечь пораньше. К завтрашней “Вербе”* оно-то и уместно было, но то ли тело должной усталости не ощутило, то ли стихия уснуть мешала, а сон всё ж не шёл.
Так незаметно для себя дождал пока тихонько скрипнула дверь. Заплясал в прорехе неровный огонёк сальной свечи, ступая тише кошки, в спальню прокралась Евдокия. Невесть зачем — то ли жену смущать не возжелав, то ли себя лишними желаниями, — Данило, закрыв глаза, притворился спящим.
Мягкий свет — по-видимому Евдокия закрывала свечу ладонью — коснулся его век, шаги утихли. Казалось, она нерешительно замерла, прислушиваясь к его дыханию.
Часы отсчитали где-то с пол-минуты, прежде чем послышалось осторожное шуршание. Приоткрыв глаза, Данило, сквозь смежённые ресницы, наблюдал как Евдокия медленно, чтобы не растревожить случайным шумом раскрывает платок…вынимает из волос невидимые шпильки…расплетает тяжёлую косу…долго и беззвучно, как и полагалось сказочному мареву, расчёсывает струящиеся шёлком волосы…
Ещё раз искоса взглянув на Данила, который и сам уж не был уверен: не снится ль ему вся эта красота? — принялась за платье. Кратковременно, сыграв с мужчиной злую шутку, мерцающий огонёк свечи вспыхнул, обрисовав волнующие изгибы под тонкой материей белоснежной сорочки. Данило сам не заметил когда перестал дышать. И только когда лёгкие обожгло зажатым воздухом, спохватившись, сделал глубокий, шумный вдох. Перевернулся на живот, прикрывая пылающие чресла ладонью. Доигрался!
Потревоженная Евдокия замерла. Не видел - ощущал на себе её испытующий взгляд, но с непоколебимой ретивостью продолжал “спать”.
Наконец, после долгого ожидания, он распознал как под её весом осторожно натягивается тяжёлое одеяло. Подшучивая над её нерешительностью, Данило неизменно ложился спать на краю, заставляя Евдокию каждый раз буквально перелазить через него, чтобы лечь на своё место, под стенку. Хотя сегодняшним вечером, эта выходка не казалось такой уж забавной...
Открыв глаза, Данило увидел, что Евдокия оставила крошечный недогарок дотлевать на блюдце, дав ему возможность завершить своё короткое существование естественным путём. Стрелка часов медленно придвинулась к одинадцати, но растревоженный Данило потерял надежду на скорый сон. Не спала и Евдокия. Он чувствовал, как она мелко вздрагивает каждый раз, когда гремит уж чрезмерно близко и сдавленно вздыхает, по-видимому убеждая себя в отсутствии опасности. Совершенно зря.
По-прежнему притворяясь спящим, Данило вдруг развернулся и, прижавшись пахом к бедру Евдокии, нагло накрыл пятернёй её грудь.
Вздрогнув, Дуня замерла, перестала дышать, в то время как он, наслаждаясь безнаказанностью, незаметно сжимал пальцы, упиваясь неподдающейся упругостью её молодого тела. Прерывисто вздохнув, Евдокия попыталась легонько отодвинуться но расстояние до стены было мизерным и, завалившийся следом Данило, лишь сильнее накрыл её собой.
Зажатая в уголке Евдокия, кусая губы, глядела в потолок широко распахнутыми глазами. Не отдавая себе отчёта с чего он вдруг такую опасную игру затеял и к чему, Данило всецело отдался моменту. Ощущал как её дыхание становится учащённым, качая грудь и скрывая тем самым распутные, даждные движения его пальцев, сминающих наливную упругость.