- Ну что ты…не бойся. Гнедой дорогу знает, - пророкотал он. Воз и вправду выровнялся.
Гнедой, нащупав твёрдую почву пошёл увереннее, но Данило руки своей не убрал.
Заботливо прижимая к себе, он, склонившись, безнаказанно вдыхал её чудной аромат: горько - сладкий, будто мёд из степных трав…Одурманенный, всё повторял и повторял это своё: “Не бойся, выведет Гнедой…дорогу знает… не бойся…”
И Евдокия, жмурясь, млея от переполнявших её чувств, отчего-то верила. Верила, что не стоит этих чувств бояться…
Ох и славный был базар! Ох и дивный! От пестроты, шума и многолюдья у Евдокии даже голова слегка закружилась. Хотя, вполне возможно, и оттого, что вертела она ею, что сорока на гнезде!
Тут тебе и сладости всевозможные, и забавки, и обновки - будто прорвало невидимый барьер и хлынули на площадь несметные сказочные богатства!
Даже люди казались Дуне какими-то особенными, не такими как обычно. Жадно подмечала она каждую улыбку, взгляд, жест…Простодушную потёртость одежды крестьян и горделивый лоск городской. Торопливую речь тех, кому что-то было нужно и размеренную, плавную - кого надо было ещё убедить, что им нужно именно это.
Всё это казалось изголодавшейся по обществу Дусе чрезвычайно важным, насущным, существенным. Будто после ей предстояло пересказать всё увиденное в мельчайших подробностях.
Данило всё время держался рядом. За руку, понятное дело не водил, но то и дело Евдокия наталкивалась взглядом на его крепкую, статную фигуру, возвышающуюся над бурлящей толпой на добрых полголовы. Неспешно прохаживаясь, он кратковременно останавливался возле заинтересовавшего его товара, изредка заводил разговор, ещё реже - нырял за пазуху рукой, выуживая оттуда свёрток с деньгами.
Время от времени останавливали его. Крестьяне и даже горожане, обращаясь по какому-то делу, держались почтительно, а некоторые мужики - как подметила Евдокия, - приветственно кланяясь, даже шапку сбрасывали, что, признаться, приятно её удивляло. Грело какую-то непривычную, неизведанную доселе гордость, будто теперь она имела право хватиться не только нарядом, но и видным мужем, который, ко всему, был в определённом почёте.
Помимо такого чуда, Дуся за торговлей также успела узреть среди суеты пару девок из Милорадово и с десяток женщин. Но, к преогромнейшему огорчению, бабушки среди них не обнаружилось…
За тем и распродались. Вернув корзины в воз и заплатив за присмотр, Данило, не дожидаясь возвращения зазевавшегося где-то Никодима, увлёк Евдокию за собой в водоворот базара.
А дальше…дальше у Дуси и правда голова кругом пошла. Как бывало в самых ярких детских чаяниях, на неё обрушилось внезапно всё и сразу. В первой же ятке ей купили сахарного петушка. И не просто какого-нибудь, а огромного, ярко-красного, на какого разве что заглядываться и можно было. Не успели и десяток шагов ступить, как Данило вновь полез за пазуху и вот ошалевшея от счастья Евдокия уже прижимает к груди коты - с каблучком на подковке, красным сафьяном по передку отделанные! А потом ещё и “парочка” - на городской лад, в цветочек мелкий. Кисея тончайшая, золотом расшитая! И пряник медовый, и поясок с бахромой, и ситца отрез, и нитки…!
А пока Евдокия тешилась обновками, Данило вернулся к лавке. Придирчиво изучив товар, выбрал ещё один цветастый платок, но уже более спокойной расцветки, тёмно-синий.
Расплачиваясь, приказал лавочнице аккуратно его сложить, ещё и бечёвкой перевязать, чтобы не распустился. Вернувшись к удивлённо наблюдавшей за его действиями Евдокие, вложил в её руки аккуратный свёрточек.
- А это Прасковье Филипповне отвезёшь…В подарок. - нарочито буднично, будто приказал курей прокормить или воды подать, бросил Данило, а по существу - озарил мир вокруг Дуняши ослепительной вспышкой!
Не веря своим ушам, Евдокия невыносимо лучистым взглядом глядела на него снизу вверх, боясь не то что слово молвить - улыбнуться.
- Спасибо, - наконец-то прошептала она, что было излишним. Её взгляд преисполненный абсолютного счастья и радости, сказал многим больше.
Кивнув, Данило придушил в себя скребущее чувство ревности. Не хотел он Дуню отпускать в Милорадово. Ох, как не хотел! Но в то же время с унынием понимал, что так надо. Она уже научилась уступать ему по собственной воле в ласках и настало время уступить по собственной воле мысли, что в Милорадово бывать ей теперь только гостьей.
Накинув расшитый золотом кисейный палаток прямо поверх её, Данило, утешая себя, задержал руки на краях, залюбовался. Ну до чего же хороша, до чего же свежа Евдокия! Что не примерь - всё к лицу. Весь базар бы скупил лишь бы бесконечно любоваться этой несмелой, счастливой улыбкой…