Вместо того, всем своим естеством, желала, чтобы этот волнующий миг, в котором Василий широко шагал рядом, в блестящих от росы сапогах, продолжался вечно. Или как иначе ей теперь жить? Каким безрадостно убогим казалось её существование до этого момента, какой тёмной изба, пресными и незамысловатыми радости…Как можно вернуться в ту жизнь, если всё вокруг отныне будет напоминать о Василие? И васильковое небо, и запах сбитых рос, и ветерок, и даже шаг…
Вот если бы можно было на миг, как в сказках, обернуться пташечкой, порхнуть к бабушке, заверить милую, что всё с ней хорошо - многим лучше, чем было и чем Евдокия могла бы себе представить! - и сразу бі обратно, к Василию. Вот тогда она была бы счастлива! Можно было снова, бесконечно долго идти рядом…
Василия же, казалось, ничуть не смущала молчаливость спутницы. Расхорохорившись, он без устали говорил и о том, как ценит его барин, и что дичь он поставляет аккурат ко столу его милости, что хутор их зовётся Волчьим, но там он редкий гость, а всё потому, что круг знакомств у него широкий и в высшей степени почётный…
- Вот картуз этот, примером, – не унимался Василий, явно стараясь заинтересовать Евдокию, - Думаешь, вот откуда такой картуз мог взяться? Думаешь, купил? А нет! Сам граф Озерской, восхитившись моим умением на охоте, подарил! Да-да, так и сказал: «Ну, Василий, я такого меткого охотника, как ты, отродясь не видал, хоть весь мир, почитай, объездил!». А я что? А я ничего-о-о-о. «Приезжайте к нам, Ваше сиятельство, на зимнюю охоту. – говорю, - Зверь к тому времени жир наберёт, я прям в глаз бью – все шкуры нетронуты будут!».
Слушая провожатого, Евдокия по-прежнему казалась отстранённой. Лишь иногда девушка невыразительно кивала, что немало уязвляло Василия, привыкшего получать на свои ухаживания яркий отклик.
«И откуда только девка такая взялась? – про себя рассуждал он, вглядываясь в лицо незнакомки, – Неужто знакомы уже? Может, был с ней да забыл? Да нет…вроде не знакомы. С чего же она такая неразговорчивая? Нелюдимая…Совсем ничём не прошибёшь! Но как хороша…».
Внезапно сильные пальцы сомкнулись на плече, заставляя Евдокию испуганно дёрнуться, вскинуть вопросительный взгляд…и тут же ударило в самое сердце васильковым, неотступным…
Во рту в момент пересохло и Евдокии показалось, что сейчас произойдёт что-то невероятно важное, то самое, знаменательное. То, что долгими зимними вечерами бередило сердце тоской ожидания, то, что рвалось из груди в студёную весеннею высь песней…Сейчас он что-то скажет, быть может, даже поцелует и этот момент она, конечно же, запомнит на всю жизнь! Если только сумеет удержаться на ногах. Господи, хоть бы удержаться на ногах!
Но Василий лишь продолжал смотреть на неё с тихой ласковостью, будто на провинившегося по неопытности своей ребёнка.
- Что ж ты так спешишь, Евдокия? – понизив голос так, что в нём появились бархатные ноты, беззастенчиво коснувшиеся струн девичьей души, поинтересовался Василий.
У Евдокии другие звуки враз как-то смешались, запищали единым неразборчивым шумом и исчезли из возможности осязать, будто выдернутый в раздражении лоскут, что неосмотрительно прищемили дверью.
- Я же с тобой побыть хочу, а ты по версте за шаг…Разве тебе со мной так нехорошо? Не интересно?
Пришибленная свалившимися ощущениями Дуня отрицательно качнула головой, но уловив вопросительно поехавшую вверх бровь, торопливо кивнула, хотя и этот ответ не мог быть истолкован верно без уточнения.
- Хорошо… - не узнавая свой голос, всё же выдавила из себя Евдокия, поражаясь собственной смелости.
У Василия были правильные черты лица, золотисто-пшеничный кучерявый чуб, непокорно выбивающийся из-под хвалёного картуза, высокие скулы, а на щеках играл румянец, которому могла бы позавидовать любая девица. А ещё, под залихватскими усами, у него были удивительной красоты губы. Отчего-то это показалось Евдокии особенно важным сейчас. Полные, выразительно очерченные, они так непринуждённо улыбались, будто понимали, что твориться в сердце Дуни от одного только на них взгляда.
- Вот и хорошо. – всё тем же медово-бархатным голосом, подытожил наконец-то состоявшееся знакомство Василий, к облегчению и отчаянью Евдокии отпуская смятый рукав.
Нет, он не должен был этого делать! Он должен был поцеловать её! Быть может, против воли, но что же, если её воля против неё самой?!
- Ты посмотри, лукошко ведь твоё совсем худое... – тактично опустив взгляд, подметил парень, позволяя Евдокии привести свои чувства в порядок. – Дай-ка сюда.
Евдокия безропотно отдала бесполезное лукошко, в то время, когда была отдать гораздо большее, но, по непонятным ей причинам, большего не требовалось, несмотря на общеизвестную истину «всем мужикам только одно и надо». Хотя, можно ли было судить Василия общепринятыми мерками? Ведь он был чрезвычайно особенным! И даже то, что он не стал пользоваться её слабостью, лишь подчёркивало это, заставляя Евдокию изнывать ещё больше от свалившихся на неё чувств.
Тем временем Василий вытащил из-за голенища сапога охотничий нож: причудливо изогнутый, с красивой гравировкой – видимо, также подарок неравнодушного к его охотничьему таланту, и направился к ближайшей посадке. Придирчиво, будто выстроившихся в ряд девок на выданье, он осмотрел деревца и, выбрав молодую липку, принялся срезать с неё кору.
Движения его были плавными и отточенными, будто он всю жизнь только и делал, что лукошка девкам чинил. Поддев острием, Василий отодрал лыко и с неудивительной ловкостью для таких тонких, совершенно не мужичьих, подвижных пальцев, начал вплетать полоски, укрепляя пробитое днище.
Словно завороженная, Евдокия следила как уверенно двигаются его руки, как перекатываются под небрежно закатанными рукавами мышцы... Что-то ворочалось и надсадно ныло вместе с ними у неё в груди… и ниже, делая ноги невероятно тяжёлыми, мысли путанными, а саму Евдокию – невероятно несчастной. Ах, если бы она сейчас была собой: лёгкой, весёлой, шутливой! У неё бы была возможность понравиться Василию по-настоящему, а не так…по долгу провожатого. Быть может, у них бы вышло что...И приходил бы он к ним на улицу, сиял бы там своей улыбкой... на зависть подругам и ей на неописуемую радость, а там бы и старостов, быть может, прислал...
Отряхиваясь от листьев и стружки, Василий вернулся на тропинку и протянул обновлённое лукошко растерянно стоявшей на тропинке Евдокии:
— Вот держи. – улыбнулся он просто, будто не подозревая, какое чудо сейчас сотворил и каких чудес от него ожидали ещё.
Всё-таки хорошим он был, совершенно не похожим на других, знакомых ей парней! Ведь мог запросто обидеть, потешаться с её нерасторопности или наряда испорченного, а нет – улыбается только. Ласково-ласково. Так, что смеяться и плакать разом хочется.
- Спасибо…Как ловко у тебя это получается! - не смогла сдержать восхищения Евдокия, с облегчением заметив, что язык вроде как оживает помаленьку.
- Да что ты! Пустяки! Я ещё и не так могу! – воспрял Василий. Неужели лёд тронулся? Немудрено, какой же лёд выдержит, если внутри у него всё горит!
Незнамо почему, а Евдокия всё больше увлекала его. Своим таинственным появлением, молчаливостью, неотзывчивостью. Казалось, будто сама мавка затеяла с ним игру. И поступь неслышная, и одежды в зелени, и нелюдимость – всё лишь постёгивало безумные догадки. Василий уже был готов поверить, что ни до какого Милорадово ей дела вовсе нет, и ожидает его не иначе, как сладкая гибель. Но что такое гибель, в сравнении с возможностью коснуться к животрепещущей тайне, сбросить с себя оковы обыденности, когда всё и все приелись до оскомины!
Оглянувшись, Василий на минуту замешкался и, просияв, вновь нырнул в посадку. Отсекши от той же липки ветку, он принялся увлечённо вертеть заготовку в руках отрезая, строгая, вырезая. Дерево под его пальцами оживало, клубилось горько пахнущей стружкой, податливым маслом принимало новую форму. Легко, будто так и было, просто в ветку спряталось, а Василий подметил.
Широко улыбаясь, довольный своей работой и произведшим впечатлением, он вновь потянулся к очарованной талантом Евдокии.
Крошечная, влажная от сока птичка легла в доверчиво раскрытую ладонь, и Василий тотчас накрыл дрогнувшие девичьи пальцы своими, будто предостерегая, чтобы та не упорхнула.
- Придёшь в воскресенье, после службы, к старой мельнице? - не сводя с Евдокии напряжённого взгляда, поинтересовался Василий.
Дусе, которой вновь недостало слов и дыхания, в ответ оставалось только кивнуть.