Дежурный санитар спокойно сидел за столом и под умирающим светом крохотной лампы что-то записывал. Чувство страха быть обнаруженным совсем покинуло мой разум, я хотел этого. Растирая голову от ушиба, я громко окликнул его:
- Эй, помогите, нужна помощь!
Санитар лениво переворачивал страницы и продолжал шуршать карандашом. Мои крики, взмахи, стуки – ничего не помогало. В ярости я смахнул кружку с напитком, что стояла рядом с тетрадью, со звоном она полетела в конец помещения, горячая жидкость расплескалась по полу, обмочив мне штаны. Глубоко вдыхая, я смотрел на эту картину, она была реальна, но обернувшись к работнику больницы, я обнаружил кружку на прежнем месте, мои штаны были сухими. Медленно пятясь назад, я оказался на темной улице, луна ярко озаряла округу. Мир под ногами рушился, сквозь слезы я пытался разглядеть кого-то вокруг, но в ночной тишине на длинной темной аллее не было ни звука, серые скамейки одиноко стояли вдоль дорожек. Голова кружилась, не выдержав, я упал на колени, глубинный крик вырвался из груди. С остервенением я молотил землю разбитыми руками, пока последние физические и душевные силы не покинули мое обмякшее тело. В траве пролежал я недолго, холод вернул мне чувства. Кое как поднявшись на ноги, я поплел обратно в палату Клауса. Произошедшее не укладывалось в голове, тихий голос разума подсказывал, что надо расспросить обо всем друга.
Глава XI
Словно безмолвная кукла, брошенная ребенком, я сижу на стуле и наблюдаю за спящим другом. Я решил его не будить. Ночь еще глубока, пусть отдыхает, да и мне отдых не помешал бы. Хотя реальна ли моя усталость, если я не реален? Перебирая факты из своей жизни, пытаясь вспомнить что-то большее, чем мгновения, связанные с Клаусом, я беспомощно проваливаюсь в темноту. Кажется, что только этим утром история всей моей жизни была в свободном доступе, каждый малозначимый факт, каждое событие. Но теперь, пытаясь построить взаимосвязанную цепочку, она обрывается в местах, где нет друга. В коробке с письмами лежит толстая тетрадь, в ней подробно описываются наши с Клаусом приключения. Глаза цепляются за знакомые имена: Мартин Даховски (с началом войны его с семьей в деревне не стало), госпожа Урсула Олдрик, баронесса Мария Кошкина, лесник Куц – все были тут. Да это же тот самый дневник, я узнаю его. Мое сердце сжалось. А что насчет тети Элизы? Как она? Ведь мы столько лет жили вместе, ее тоже нет? Мысли скачут в хаотичном порядке, изображения лиц в моей памяти быстро сменяются, не понятно, кто из них реален, а кто нет. В углу лежит аккуратный сверток красной бумаги, достаю его и разматываю – линзы диапроектора, те самые, что я хотел подарить другу на Рождество. Ко дну прилип пожелтевший тетрадный листок, оккуртано сложенный пополам – рисунок Франциски, подаренный другу при первом знакомстве. Неужели по этому он изображен тут один? Я хватаюсь за голову, мне кажется, что она вот-вот расколется. В коричневой папке содержимого тоже достаточно. Перелистывая страницы, словно по волшебству, я понимаю слова, написанные врачами. Некоторые вещи вызывают у меня сухую улыбку: на третьей странице красным выделен абзац, описывающий нарушение санитара Германа Штольца, пренебрегающего безопасностью пациента, то есть Клауса. Я по прежнему не верю тому, что здесь написано, но и отрицать того факта, что на столе лежат письма, которые я храню в доме тети, тоже не могу. Может, есть какое-то разумное объяснение? Может Клаус как-то проник в наш дом и забрал их? Нет же, конверты не открыты. Да и неспроста он лежит тут, прикованный. Вообще, что это за место такое? Поиск логических решений сменяется безмолвным гневом, хочется кричать и плакать, но голос словно покинул меня, а все слезы остались на траве аллеи. Я извергаю тихое шипение.
Может ходьба поможет успокоиться? Клаус частенько так делал, когда что-то рассказывал. Комната небольшая, от стены до стены получается сделать всего семь шагов. Семь шагов вперед и семь назад. Внезапно меня охватывает желание бежать, бег всегда помогал. Клаус не любит бегать, но раньше мы часто этим занимались. Постепенно мои шаги ускоряются, минута, и я практически бегу. Если я не реален, откуда я знаю, что это бег зовется челночным? Госпожа Куниберт нас часто так гоняла, я помню возмущения друга. Ах, да, и тут он. Шаги сбиваются, я чуть ли не падаю на пол. За окном занимается заря, время летит очень быстро. Я не знаю, что делать, надо дождаться пробуждения Клауса.