Бессонная ночь, ранним утром нас выстраивают перед импровизированными казармами. Все тот же энергичный Штрайкер, снисходительно осматривающий новое обличие своего пополнения, которое теперь ему явно нравится больше, бодро раздает команды на сегодняшний день. Из разнарядки мы узнаем, что в лагере мы всего на неделю, а дальше будет распределение для выполнения какой-то спецоперации. Я молча смотрю на друга, за утро мы не обменялись ни единым словом. Погружение в новую атмосферу забирает силы Клауса, но, к моему удивлению, он охотно принимает роль солдата, выполняет указания. Я же испытываю апатию, все движения вокруг происходят без моего участия, я не могу на это повлиять, связь с миром, происходящая через друга, обрывается, чувствую, что превращаюсь в призрака.
Глава XII
Дни бегут быстро, новобранцы обучаются военным приемам, обращению с оружием и главному назначению нашего отряда - со взрывчаткой. Весь процесс до отупления однообразен: ранний подъем, марширование, теория, практика, марширование, отбой. График дня четко распланирован, все солдаты беспрекословно ему подчиняются. Как сторонний наблюдатель я созерцаю процесс становления молодого бойца. Ранее, у меня не было времени сравнить Клауса, которого я когда-то знал с этим, новым Клаусом. Понятно, что за столько лет разлуки мы отдалились, тем более учитывая факт болезни друга. Он, как мне кажется, смирился с моим возвращением, но держится холодно и отстраненно. Говорит совсем мало, не только со мной, но и новыми товарищами. Удивительно, логически я все понимаю, но продолжаю искать опровержения. Клаус, тем временем, показывает себя первоклассным учеником в муштре, на лету схватывает все тонкости подрывного дела, что отмечает Штрайкер.
- Молодец, Ерс! Так держать!
Эти слова раздаются регулярно, что ни как не сходится со всем, что я знаю о прежнем Клаусе. Видимо, жизнь в стенах лечебницы не сильно отличалась от казарменной. Стараясь разгадать планы друга, периодически разговариваем о будущем, но безуспешно, условия не подходящие. На четвертый день пребывания в расположении прибыл конвой с раненными, их так много, большинство не выкарабкаются.
В этой напряженной атмосфере неопределенности и потерянности наступает последний день ускоренной школы военного дела. Как и тогда, неделю назад, отряд стоит перед казармой, только иначе, все навытяжку, нога к ноге – совсем другие люди. В начале шеренги стоит Клаус, его форма сияет опрятностью, подбородок задран вверх, каска плотно охватывает белокурую голову. Штрайкер гордо выхаживает в начищенных до блеска сапогах, в них отражается яркое весеннее солнце. Мой внешний вид нельзя назвать опрятным, конечно, я продолжал выполнять обряды личной гигиены, но эти вещи потеряли свою значимость.
-Товарищи новобранцы! Поздравляю вас с завершением курса обучения, хочу отметить следующих солдат: Браун, Хохштайн и, конечно, Ерс!
Три человека в серо-зеленой форме синхронно делают шаг вперед. Отмечаю, что многое из их программы обучения я упустил, потому как не понимаю, откуда такая слаженность и четкость действий всего за одну неделю.
- Браун и Хохштайн, объявляю вам благодарность. Ерс, вы назначаетесь командиром подразделения. Вам предстоит руководить отрядом при выполнении важного государственного задания.
Все трое вскидывают руку в солдатском приветствии, возвращаются в шеренгу.
- Ерс, за мной! Остальным – разойтись!
Сопровождаю Клауса в штаб командира. В небольшой комнатке со скромным убранством стоит широкий стол, где среди разнообразных бумаг, развернута карта местности. На ней красным выделены какие-то участки.
- Герхард, вашему отряду предстоит сделать вылазку в тыл врага и заминировать пути отступления.
Слышать свое имя, но не иметь возможности ответить весьма коробит меня. Порой охватывает чувство несправедливости, хочется как-то доказать свое существование, обозначить право носить свои имя и фамилию. Тогда я кричу в исступлении, яростно разрушая все, что могу разрушить. Стараюсь, чтобы друг меня не видел в такие моменты, хотя это трудно, ведь он всегда знает, где я. Однажды, где-то на второй день, приступ застал меня в учебном классе. Столы и стулья полетели в окна, я отчетливо слышал звук разбитых стекол, все бумаги порхали по кабинету, как опавшие листья осенних деревьев. Через приоткрытую дверь я поймал взгляд Клауса, он был наполнен сожалением и, пожалуй, огорчением, обернувшись, я увидел, что от погрома, что, как мне казалось, я учинил, не осталось и следа.