***
После непродолжительной терапии возвращаюсь в расположение, темнеет, кругом зажигают огни. Многие бегают, что-то таскают, суетятся. Я осторожно прохожу в казарму, где не нахожу ни души. Осмотревшись, замечаю на койке Клауса аккуратно сложенную форму, снизу стоит пара начищенных сапог. Не раздумывая, переодеваюсь. Свежая одежда словно придает сил, идеально садится на мое тощее тело. Хочу проверить, что изменится. Перед казармой идет построение, Штрайкер отдает последние указания. Клаус, завидев меня, еле заметно улыбнулся. Я решил, что больше не буду вмешиваться в его мир, пока он сам того не пожелает, стою рядом, слушаю. После повторения всей важности поставленной задачи отряд погружается в грузовик, мы с Клаусом занимаем места у входа, друг напротив друга.
- Неплохо выглядишь.
Шепотом друг одобряет мой новый облик. Улыбаясь, я вглядываюсь в темную даль, нас везут к линии фронта.
Атмосфера напряженная, все молчат. Клаус деловито перелистывает документы, которые достал из кожаной сумки, что ему вручил Штрайкер. Пытается что-то читать при лунном свете, делает какие-то заметки, я не вмешиваюсь. Хлопки обретают очертания, становятся насыщеннее, звонче, превращаются постепенно в настоящие взрывы, все еще отдаленные. Наш грузовик одиноко пробирается по узкой дороге к точке разгрузки. Вокруг никого. Дорога совсем плохая, порой сильная раскачка превращается в прыжки, что чуть не вылетаешь из кузова. Я смотрю на лица мужчин, они еще неделю назад не были солдатами. Худые, вытянутые, безжизненные. У некоторых сильно пожелтевшие, у Ральфа Хохштайна скулы выступают наружу, как у скелета. Неужели возможно за такое короткое время чему-то научить и отправлять прямиком на фронт? Да и какие из этих оборванцев солдаты? Форма не делает их таковыми. Я так был погружен в свои проблемы, что не заметил простых вещей – отряд не готов к каким либо боевым действиям. Тревога охватывает меня.
- Клаус, а ты не спрашивал, кто от куда родом, и как оказались в ополчении?
Немного отвернувшись, чтобы не сойти за безумца, он тихо отвечает.
- Тут не особо по этому поводу распространяются, словно что-то скрывают. Знаю то, что пришли они добровольно. У многих проблемы со здоровьем, Ганц чуть не помер однажды на пробежке, унесли на носилках.
- Клаус, мне кажется, вы не готовы. Посмотри на них, они же и вперед не дойдут.
Пронзительный взгляд Клауса и многозначительное молчание подтверждают мои опасения, друг согласен, что операцию вряд ли получится выполнить. Качка замедляется, мы приехали. Перескакиваем через борт, ноги оказывают в грязи по щиколотку. Сожаление о начищенных сапогах мельком посещает меня. Удивительно, меня еще беспокоят такие вещи. Как заправский командир, Клаус бойко отдает команду, отряд выстраивается вдоль грузовика. Передает что-то водителю, то машет рукой, раскачиваясь и громыхая, тяжелая машина разворачивается и медленно растворяется в густой темноте. Впереди луна подсвечивает реку Ибр, до нее довольно далеко. Странно, почему бы не спуститься по воде, ведь река огибает лагерь? Пока я размышлял о правильной тактике, отряд поделился на группы, все разбежались в разные стороны, последние сапоги скрылись в плотной растительности. На дороге остался стоять только Клаус, что меня обрадовало.
- Я думал, все пойдут вместе?
- Так безопаснее, до линии фронта километров пятнадцать, местность тут не защищенная, крупную группу быстро заметят. Да и у нас несколько иная задача.
Лицо друга серьезно, он намерен выполнить задуманное. Поражаюсь тому, как быстро Клаус освоил азы военной науки. Мне хочется подойти ближе, обнять его, расспросить про все годы, проведенные в больнице. Будет ли у нас еще время?
Ночь непродолжительная, мы идем уже несколько часов, а река все еще далеко. Тягучий туман, словно молочная пена, стелется по кончикам стеблей, висит в воздухе, словно волшебный. Светлеет быстро, но с приходом утра тревога только усиливается. К уже громким взрывам добавляются звуки канонады, выстрелы ружей, крики. Клаус задумчив и немногословен, я вижу, что некие размышления терзают его, но не осмеливаюсь спросить. Мой ментальный мир хрупок, я боюсь его разрушить окончательно. Периодически останавливаемся, чтобы свериться с картой – идем верно, хотя я по-прежнему не понимаю нашей дороги. Грязь на сапогах давно высохла и потрескалась, пытаюсь стряхнуть ее, но не получается.