— Не подумают ли откуда-нибудь?.. — спросил Алексей, вспоминая слова Ромодановского про сношения царевны Софьи со Стрелецкой слободой.
— Слышно, что со стороны подсылают и мутят. А недовольные ещё жарче от тех обещаний разгораются. Только не выдавай нас по ошибке, боярин, я с тобой не таясь говорю; знаю, что у тебя душа прямая.
— И болит душа, и не знаю, чем помочь! — проговорил боярин, опустив голову на грудь.
— Так и нам на душе. Чуешь беду, а не прогонишь. Не в нас сила, не мы до беды довели. А что, боярин, не слышал ли, правда ли то, что нас скоро пошлют на шведов?
— Не слышно ещё. Вот и я хочу узнать от полковника Шепелева.
От Шепелева Алексей не узнал ничего нового, но он заметил, что и полковник изменился, был невесел и жаловался на стрельцов, что стали они неподатливы и грубы. Алексей выехал из Стрелецкой слободы, чуя, что там заваривалась сумятица, что обе стороны недовольны и нет разумных распоряжений сверху.
«Не указать ли на то Ромодановскому?» — мелькнуло в голове его. Но тут же он понял, что и Шепелева, и рейтар подведёт под допросы.
Задумчиво проезжал он на коне своём по улицам Москвы, слушая звон колоколов к вечерне. Он смотрел, как золотилась перед ним Москва под солнечным светом, раскидывая свои улицы лучами от Кремля и царского дворца во все стороны. Все улицы были населены людьми, пристроенными на службе при дворце.
«Глядишь, — думалось боярину, — и кажется, смотрит всё тихо и разумно, а того не знаешь, что уже порохом по слободам посыпано; полетит искра, и вспыхнет всё. И где же найти теперь такое слово, чтобы могло остановить беду?»
И вспомнилась ему сказка, как ехал витязь и перед ним на каждом пути беда лежала: поехал направо — убитым быть, поехал налево — утопленным. И казалось ему, что и он был на таком пути: и сказать про беду, и молчать о ней — всё на гибель кому-нибудь выходило!
И тяжело ему было оставаться в Москве и скрывать всё. Порешил он, что здесь не поможет он родной земле, что распри те зародились и улягутся, а Русь всё цела будет, — только надо сохранять её от нашествия чужеземного, и тут наше дело ратное: за неё положить голову. И облегчили душу молодого боярина такие мысли.
Скоро после того был великому государю выход в Золотую палату, и сидел государь в больших креслах. У руки его были бояре и люди ратные, и окольничие, и думные, ближние люди.
При этом выходе государя находился и Алексей. По примеру многих ратных людей и молодых бояр у Алексея были подстрижены волосы и сбрита борода. После женитьбы царя на царевне Агафии, урождённой Грушецкой и родом из Польши, при дворе вошло в обычай стричь волосы, сбривать бороды и носить польские кунтуши и сабли; слышался при дворе также и польский язык. Всё это смущало старых бояр.
В эту пору здоровье юного царя Фёдора Алексеевича, казалось, значительно улучшилось; он вошёл в совершенный возраст, возрос и возмужал; но ни в лице его, ни во всей фигуре не проявлялось силы физической. Не проявлялось в молодом царе и силы внутренней, силы характера, которая так нужна была при всём складе государственной жизни в то время, при сложных обстоятельствах в самой семье его и при опасностях на окраинах Руси.
По молодости царь Фёдор Алексеевич был под влиянием окружавших его людей и далёк от того, чтобы заправлять ими или сдерживать их страсти и вражду меж ними.
Скоро после выхода великого государя Алексею прочли указ, по которому он должен был отправляться в вотчину своего отца в Костроме и жить там до излечения раны. Так, в мирное время и многим ратным людям и боярам дозволено было проживать в своих поместьях и вотчинах, пока их не призывали снова, при открывавшихся войнах.
— Слышала ли, Ирина Полуектовна, — спрашивал племянницу боярин Савёлов, — к боярину Стародубскому сынок вернулся со службы ратной. Замирился царь наш и с поляками, и с турками, и ратных людей распустили.
— Радость боярину Никите Петровичу! Помолодеет теперь, поспокойнее станет! — воскликнула Ирина Полуектовна. — Придёт радость, как весна в лицо повеет и солнечным светом осветит; вот и лицо прояснится, и на сердце покой. Слава богу! Помягчает теперь боярин.
Савёлов слушал её, улыбаясь. Он понимал, что она трусила гневного взгляда Никиты Петровича и просияла сама при мысли, что смягчится сердце его. Но надеждам боярыни не суждено было исполниться.