— Спасибо, спасибо, боярин! — раздались весело голоса боярышень и Фёклы. — Поминать тебя станем на молитве.
— Спасибо тебе, а матушке мы обо всём скажем: от неё нет у нас тайного! — промолвила Паша, глядя открыто и приветливо на Алексея своими синими глазами. Взгляд её напоминал боярину молодую птицу, ничем ещё не пуганную; таких случалось часто видеть ему в ранней юности, взлезая на деревья и заглядывая в гнёзда. И обе боярышни тоже выпорхнули из гнезда своего по неопытности и молодости. И старшая, хоть глядела угрюмо, но кротко просила не губить их и обещала молиться за него.
Усаживая боярышень в сани и укутывая им ноги медвежьим ковром, пока конюх его взбирался на передок саней и расправлял вожжи, Алексей сказал им приветливо:
— Так вы на меня, боярышни, не гневайтесь, если чем не угодил вам, простите и вину ту мне отпустите! Поезжайте и пойте песни: я вашему веселью не помеха!
— Не полюбились тебе, боярин, наши песни, так теперь нам петь их не в охоту! — ответила Паша, мельком взглянув на него уже из-под опущенного на лицо покрывала и весело смеясь ему в лицо. И странно было, что в ту же минуту припомнилось боярину то время, когда ещё маленькая боярышня толкнула и рассыпала коробку с пряниками; он признал вдруг в Паше старую знакомую.
— Пой, боярышня! — ответил он, смеясь. — Только в лесу пойте дальше от слободы, чтобы не слыхал никто.
— Благодарствуй, боярин, за милостивое слово! — проговорила с поклоном Паша. И при всплывшем в небе месяце Алексей мог разглядеть лукавую улыбку на лице её. Сани помчались, унося боярышень. Поспешно пошёл Алексей к мальчикам, сторожившим коней его, и, вспрыгнув на своего скакуна, никем не замеченный, выехал шагом из слободы; толпа, собравшаяся около избы, так занята была свадьбой и угощеньем, что не приметила приключения с кучером боярышень и их отъезда.
Выехав в поле, Алексей скоро нагнал сани Савёловых и ехал шагах в пятидесяти за ними. Короткий зимний день давно сменился сумерками, и только неяркий свет молодого месяца помогал Алексею следить за санями издали; они въехали в сосновый бор и скрылись из глаз его; но скоро послышалась песня, на звуки которой он направлял коня. В заунывном, словно вьющемся напеве он различал голос Паши, недавно ещё моливший его не губить их. И боярин всё понукал коня, поспешая следить за ними и беречь боярышень. По странному свойству человеческой природы, ему сделались вдруг близки эти незнакомые девушки, на которых он не обратил бы внимания несколько дней тому назад. Он и теперь готов был идти на шведов, чтоб избежать женитьбы, но не мог бы в эту минуту бросить боярышень на произвол судьбы, — их песня манила его за собой. Он нагнал сани в лесу и ехал в нескольких шагах около них. В чаще тёмного соснового бора неясно белел снег при свете пробившихся сюда лучей месяца; бледные лучи его падали и на лица боярышень, полузакрытых прозрачными покрывалами. Алексей озирался по сторонам, боясь, нет ли в лесу чужих людей, с желаньем удалить всякую опасность от бежавших впереди саней, как будто в них провожал он свои сокровища. С полчаса ехали все они таким образом по лесу и выехали, наконец, на поля Савёловых. В поле песни смолкли, а Алексей оставался далеко позади; вдали видна уже была усадьба боярина Савёлова. Боярышни скоро въехали в ворота усадьбы, а боярин Стародубский, быстрым взглядом окинув дом их и всю усадьбу, повернув своего коня, поскакал обратно и скоро скрылся в лесу. Он вернулся к избе, где была свадьба, постоял в толпе и дождался своего конюха. Поздним вечером вернулись они к себе домой. Старик отец долго ждал его к ужину и не дождался.
— Я насилу уговорил батюшку боярина в постель лечь, — сообщал, встречая Алексея, старик Дорофей. — Сказал ему, что ты, верно, в лесу при месяце за зайцами следил.
— Ну да, — проговорил Алексей, пробираясь на свою половину через сени.
Прошло два дня; упрямый боярин Никита Петрович объявил сыну, что заезжал он к боярину Савёлову, говорил о невесте; Ларион Сергеевич обрадовался: лучшего, говорит, мне суженого желать не надо; берите, говорит, Степаниду Кирилловну.
Кончил отец и ждал, что обрадовал сына. Но сын стоял, глядя в сторону, в лице у него вдруг вспыхнула краска, и, понурив голову, он спросил отца:
— Которая же из двух боярышень Степанида?
— Что ж нам до имени. Как бы ни звали, не всё ли равно? Степанида старшая — та, что любит странниц, — ответил отец.
Алексей выслушал молча, но краска у него сбежала с лица, и он проговорил вдруг:
— Батюшка, ведь боярин Савёлов недобро задумал — навязать мне в жёны раскольницу. А имя её мне тоже не нравится.