— Не перечь ты ему, моя голубушка-боярыня, — говорил Паше огорчённый боярин Алексей. — Вишь, его старость осилила, неразумен стал.
— Ты в вину не ставь мне того, — извинялась Паша, — не думала я, что осердится он. А вперёд молчать буду ради тебя, боярин, чтобы ты к сердцу не принимал его гнева, — приветно ответила мужу боярыня Паша.
— Лишь бы вы советно жили, а его век не долог, — утешала себя Ирина Полуектовна, утирая ширинкой слёзы, всегда легко у ней являвшиеся.
Век его был действительно не долог, как угадывала Ирина Полуектовна: старый боярин Никита Петрович наворчался однажды вволю, до устали, потом заснул и не проснулся, — заснул навек! Случай этот давно предвидели, и семью он не напугал неожиданностью.
Молодые Стародубские, как следовало, почтительно поплакали, помолились; Ирина Полуектовна просила Господа о прощении грехов боярину, и после пышных похорон все переехали на время в усадьбу Лариона Сергеевича. Тут отдохнули после печального зрелища похоронного обряда и зажили было мирной, согласной жизнью; но широк и тревожен был мир вокруг них на Руси, и дальняя буря скоро потрясла и их светлый уголок.
Сначала дошли вести о кончине царя Фёдора, казалось окрепшего здоровьем и вступившего во второй брак после потери первой жены своей. Но болезнь, остановившаяся на время, развилась снова и унесла болезненного юного царя. Слышно было по городам, что выбор на царство братьев покойного царя, Иоанна, старшего, и Петра, ещё отрока, не обошёлся без волнений в стрелецких слободах. Прошло несколько времени, и эти слухи сменились другими, более страшными.
Примчались в Кострому и бурные слухи о московской смуте и стрелецком бунте в мае 1682 года. Молодой Стародубский поспешил в город к воеводе узнать, что случилось, и поражён был тяжкими вестями, полученными от прибывшего из Москвы гонца. Служилые и ратные люди, отпущенные на время, спешили ехать в Москву, чувствуя на себе долг спешить на помощь царствующему государю. Алексей Стародубский вернулся домой лишь для того, чтобы собраться в путь и проститься с молодой боярыней и остальной семьёй.
— Немедля ехать надо, — говорил он на вопросы испуганных боярынь, — и хотя бы не звали нас, я всё же поскакал бы сломя голову.
— Дело ясное! — восклицал Ларион Сергеевич. — Ратному человеку не сидеть с боярынями во время смут… хотя и горько расставаться нам с тобою, боярин.
— От долга не отступаются. Крестное целование исполнять должно и против врагов государевых стоять, помня Господа, — высказал Алексей с твёрдой верой.
«Вот, — думал он, собирая свои ратные принадлежности и пока седлали коня его, — вот как разгорелось, что тогда в Стрелецкой слободе таилось. И знали о том многие, не залили искорки, — а теперь пламя вспыхнуло; а что погибло, того не вернуть!»
И в памяти его вспоминались имена знакомых и дорогих ему бояр: Матвеева, Ромодановского, Нарышкиных и других, погибших первыми.
— Первым делом теперь от стрельцов отделиться, отойти…
— Да кому же служить думаешь?.. — тревожно спрашивал боярин Савёлов.
— Кому присягал, кого патриарх и народ выбрали: Петру и брату его Иоанну. А что из терема себя выше поставить силится, то наплывное и народу ненужное!
— Ну, да хранит тебя Господь, — сказал, обнимая боярина Алексея, Ларион Сергеевич.
Алексею предстояло ещё прощанье с тёщей и молодой боярыней, и последнее пришлось всего трудней: видеть, как молодая боярыня сперва с плачем бросилась на грудь к нему, обвив шею его своими белыми и тонкими ручками, а потом свалилась на руки Ирины Полуектовны, закрыв, словно навек, свои ясные очи. Но, обняв молодую жену, Алексей силой оторвался от неё, сложил её на руки матушке и бросился вон из хором, не оглядываясь.
Вскочив на коня, он спросил конюха Ефрема, сидевшего на другом коне:
— Ты со мной? Далеко ли?..
— По смерть мою не оставлю, — ответил он с особенной важностью в голосе.
— Не приказал ли кто?.. — спросил боярин, вероятно намекая на заботливость боярынь.
— И без приказания бы волей с тобой ушёл, — отвечал Ефрем твёрдо, только сначала позамявшись; и он выехал со двора за боярином.
Так расстались молодые Стародубские; то была тяжёлая и многолетняя разлука; прибыв в Москву, боярин Алексей Стародубский прожил в ней до 1689 года, примкнув к боярам и знати, преданной Петру.
А боярыни оставались у деда в его вотчине одни и тосковали, хотя жили на всей воле под защитой деда и матушки; появилась в доме теперь и монахиня, сестра Серафима, бывшая боярышня Степанида; не боялась она появиться в миру собирать на храмы Божии и оставалась гостить у сестры, утешая её чтением Святого Писания.