Барановский простился с семьёй; все были заняты, только приятель его Сильвестр был свободен и мог проводить Барановского, чтоб пробыть с ним ещё несколько часов. Он помог Барановскому собрать и уложить в кожаный мешок всё его небольшое имущество и вышел с ним со двора хутора; они направились по той же дороге, по которой пришли на хутор.
Дорогой Сильвестр уговаривал Барановского не запаздывать, пораньше приходить в академию по окончании каникул, чтобы избежать возможных неприятностей.
— Не знаю, о себе ничего не знаю, а за вас боюсь, чтоб вы не зажились здесь, на хуторе. На это есть причины…
— Что за причины? Ты на что намекаешь? Я здесь не теряю времени, вы так же занимались и готовили себя на будущее поприще; я рано вернусь в академию.
— Тем и кончится ваша жизнь на хуторе?..
— Чем же ей ещё кончиться? — спросил Сильвестр, удивясь. — Вот я могу сказать, чем кончатся твои отлучки из академии. Не вечно будут прощать тебе, придёт конец терпенью, и ты пострадаешь. Ты так успешно идёшь по пути служению Церкви, на защиту православия и сам собьёшь себя с дороги.
Барановский махнул нетерпеливо рукой, будто отбиваясь от часто слышанной речи. Они проходили в это время по длинной гати, усаженной ивами. В конце гати, где начинался сухой луг, Барановский остановился у последней развесистой ивы и спустил на землю мешок, который висел у него через плечо.
— Остановимся здесь, — сказал он, — да обговорим всё, чтоб вы знали, что есть у меня в мыслях и на сердце. — Он присел на свой дорожный мешок, Сильвестр стоял перед ним.
— Я жалею вас, — продолжал Барановский, — что вы забираетесь в древность, а не видите, что делается около вас нового.
— Такова и есть моя цель, потому что назначаю себе идти по стопам отцов Церкви и учёных Киевской академии. Наши предшественники не щадили себя, когда это было нужно; они распространяли знание у себя и далее, когда шли на Великую Русь того времени; их принимали там как врагов по невежеству, не видели, кто выступал на дело для их же блага. Но деятели наши шли не останавливаясь, хотя им приходилось бороться и сложить свои головы!
— Наши предшественники сделали своё дело; слава им, и помянем их добрым словом! Но наше время другое, нам и бороться не с кем. Посвящайте себя религии, если чувствуете к тому склонность. Но в наше мирное время, когда не гнетут нас поляки и католики, можно взять и другое дело. Есть много и других дорог, и везде нужны люди. Москва уж давно не враждует с учёными нашей академии, и если б я вышел из академии, не посвятив себя духовному званию, вы ничего не должны говорить против этого. Куда бы я ни пошёл, лишь бы я работал и работа моя приносила пользу людям.
— Тебе, такому одарённому свыше человеку, стыдно будет выйти из академии, не кончивши. А твои странствия приведут ко вреду тебя и других… — горячо возражал Сильвестр.
— Если так, то уходите и вы с хутора скорее; вы также можете вредить тут.
— Кому? Что тебе взбрело на ум?
— Которой-нибудь из двух дочерей хозяина, Харитонова. Если вы не намерены остаться здесь навсегда, скажу вам прямо — уходите скорее. За старшую я не боюсь, она о вас не подумает; но вторая так слушает ваши благочестивые речи, что готова идти, куда вы ей укажете.
— Я никому не укажу дурного пути, — ответил Сильвестр спокойно.
— Хорошо бы было, если бы вы могли идти по этому пути вместе, рядом…
Сильвестр смутился и покраснел от такого замечания.
— Прощайте, — сказал он, — пора вам идти дальше, я подумаю о том, что вы мне говорите. Прощайте!
— Дай вам Бог надумать что-нибудь такое, при чём вам веселее жилось бы на свете! Прощайте! Кто знает, приведётся ли свидеться опять!