— Я-то архиереем?.. Легко сказать! — проговорил Барановский, невольно усмехаясь. — Разве это лёгкое дело — дойти до архиерейского сана?
— Отец так говорил, право! И тебе жениться нельзя.
— Вот как! Это ещё не известно! Никто не может знать, кем я буду и какая будет у меня работа. А ты вот уйдёшь, и уж никогда нам больше не видать друг друга! Останься! — просил и уговаривал Барановский.
Малаша молчала, понурив голову, и слёзы навернулись на весёлых прежде глазах.
— Ты не говорила отцу? — спросил Барановский.
— Говорила.
— Что ж он? Не останавливает?
— Нет, говорит: одно дело — бежать надо, спасаться; и другим поможете, как дружно с ними возьмётесь.
«Уж таков кузнец был всю свою жизнь! — подумал Барановский. — И дочь похожа на отца. Оба они готовы трудиться, чтоб спасать наших сирых! Они труд и терпенье, вживе воплощённые!»
Малаша прервала его думу.
— Прощай пока, — сказала она. — Ещё зайду, может быть.
— Погоди, — сказал он и, вынув свой небольшой запас денег, хотел отдать ей половину, но она упрямо отказывалась, говоря, что лучше отдать матушке.
Он едва принудил её взять хоть небольшую часть и крепко обнял на прощанье; они расстались не без слёз. Он проводил её до ворот, вернулся в своё помещение и сел у стола, облокотясь на него. Он начал перелистывать и читать свою тетрадь, немного погодя тихо прочёл строфы из «Гамлета», на которых остановило его появление Малаши, и кончил на словах:
В раздумье оставил он тетрадь свою и вышел побродить в саду и в огороде. Он решил, что уйдёт отсюда скоро после бегства Малаши, а может быть, и прежде, и пошёл переговорить с матерью о своём отъезде. Голос её слышался во дворе, она скликала свою домашнюю птицу.
«Вот жизнь её! Всегда в труде! Уйду, может быть, мне удастся и для неё что-нибудь заработать».
Через несколько дней по городу пошёл слух о том, что у помещика Подковцева сбежали все его крестьяне; делали розыски в окрестности, делали розыски в доме Марфы Ивановны, по родству Малаши с кузнецом Артемом, — конечно, никого нигде не оказалось. Подковцеву не удалось вернуть ни одного из своих крестьян, дома их опустели, поля остались не убраны. На следующий год он подал заявление, что платить податей не может, так как все дворы крестьян опустели, работать и платить было некому. Заявления такого рода бывали не редко в то время.
Немного спустя после этого происшествия и после обыска в доме Марфы Ивановны Барановский ушёл с места родины, дав обещание матери зайти к ней осенью, на обратном пути в Киев. Цель пути Барановского был Петербург, как мы сказали, но случайность привела его к другой, лучшей для него цели, и он не добрался до Петербурга в это лето, к его счастию, потому что средства его были невелики, а в Петербурге у него не было ни одной знакомой души.
Он ушёл от матери в конце июля, и даже ко всему привыкший Барановский начинал томиться от зноя, стоявшего над нижегородскими лесами и болотами, где дороги были пустынны и небезопасны. Он спешил снова повернуть к Волге, раздумывая проехать на барке водою, хотя и пришлось бы на время взять какую-нибудь должность на барке, если бы нечем было уплатить хозяину. Он взял место на барке, плывшей в Ярославль, оттуда хозяин её намерен был сплавить груз свой с мешками муки водою же до Петербурга. Барановский обрадовался и решился не отставать от этого торговца до Питера. Не успел он ещё сойтись с торговцем, предложив ему свои услуги вести счёт и книги при продаже и покупке хлеба, — как уже все планы его изменились вследствие нечаянного знакомства.
Он встретил на барке одного ярославского купца, который возвращался домой, случайно они разговорились с ним. Купец очень хвалил свой город, рассказывал о его диковинках и особенно хвалился тем, что в Ярославле устроился театр и даются представления; что есть там даже труппа актёров, чего не было ещё нигде в России, только разве в одном Петербурге, что все эти диковинки устроил тамошний житель, купеческий сын Фёдор Григорьевич Волков.
Барановский и прежде слышал о Волкове; теперь случай представлял возможность попытать счастья в его труппе или повидать его, остановившись в Ярославле. Оставалось хорошенько расспросить ярославского фабриканта, возможно ли выполнить этот план, а для этого всего лучше было бы угостить его пивом или наливкою, которые он пил, как было видно, охотно. При первой остановке барки Стефан Барановский сбегал на берег и принёс бутылку наливки из городского трактира. Он пригласил фабриканта распить с ним эту бутылку, продолжая снова говорить о Волкове. Фабрикант снова хвалил его, передавал подробности о том, как Фёдор Григорьевич назначался своим отчимом служить в Петербурге при торговой конторе; а между тем у него явилась страсть к театру после того, как он видел там хорошую игру придворной труппы.