Несколько раз его выручал польский язык, который он знал в совершенстве. При виде немцев он здоровался с поляками, как с закадычными друзьями, и те, не зная его, на всякий случай приветственно кивали головами. Только войдя в лес и углубившись в чащу, Вольф присел на пень, чтобы перевести дыхание.
– Еврей? – неожиданно услышал он за спиной хриплый голос с местечковым акцентом.
– Еврей, – подтвердил Мессинг и, обернувшись, увидел седого как лунь старика с почерневшими от дорожной грязи пейсами. Старик показал взглядом на восток, в сторону советской границы.
– Там наше спасение!
Мессинг хотел сказать, что не уверен в этом, что советские пограничники могут принять их за немецких шпионов или вообще, как перебежчиков, вернуть обратно. Он давно следит за действиями Гитлера и Сталина и понимает: они оба тираны, мечтающие завладеть миром.
– Сталин! – воздел руки к небесам старик, и Мессинг кивнул ему, что согласен идти вместе.
Когда деревья уже закрыли заходящее тусклое солнце, к ним присоединился третий еврей в одежде, покрытой засохшей грязью. Он тоже бежал из гетто и тоже по системе канализации. Увидел полуоткрытый люк, нырнул в него, несколько суток метался по подземным туннелям, иногда по колено в воде, иногда по горло, и вода вынесла его прямо к Бугу, куда стекали городские отходы. Он нанес эти каналы на карту, и по ним можно попасть в гетто. Туда уже отправлена первая партия оружия, но его катастрофически не хватает. Люди в основном вооружены палками и камнями. Советские войска приближаются к Варшаве. Должны помочь узникам гетто. А если не удастся, они поднимут восстание. Лучше погибнуть в борьбе, чем в душегубке.
– Пойдут танки – задержим их своими телами, – гордо, с одержимостью в голосе произнес новый знакомый и тихо запел песню защитников Варшавского гетто.
Мессинг вдруг увидел месиво из людей, бросившихся под танки, и понял, что никто не поможет обреченным, и, чтобы не сойти с ума, запел их песню.
Осторожно, раздвигая кусты, беглецы подошли к деревне. Мессинг вызвался поговорить с крестьянином, искавшим грибы на опушке леса, но тот внезапно разогнулся и направился к деревне. Стали дожидаться темноты.
У меня есть деньги, – сказал Мессинг новым друзьям, – даже царские червонцы. – И глаза его наполнились слезами при воспоминании об отце, успевшем передать ему отложенные на черный день монеты.
«Чернее дней, чем те, что наступили, уже не будет», – мысленно сказал он отцу и постучался в дом на окраине села. За окном зажглась керосиновая лампа, отодвинулась занавеска и мелькнули алчные глаза хозяина:
– Чего надо? Деньги есть?
– Есть, – глухо отозвался Мессинг.
– Тогда сговоримся! – заключил хозяин и направился в сени.
Скрипнула дверь, и на пороге появился мужик в длиннополой рубахе.
– Много вас?
– Трое.
– Дорога длинная. Будем передвигаться только ночью, а днем прятаться в лесу. Ночью немцы обычно квелые, после шнапса их ко сну тянет. Перевезу через Западный Буг, а там граница. Туда собираетесь?
– Туда.
– Хорошо. Но без аванса не повезу. Не обижайтесь. Всякие встречаются люди. Довезешь – и поминай их лихом. Никому верить нельзя.
– А вам можно? – насторожился Мессинг, угадывая в мыслях мужика какой-то подвох.
– Нам можно, – усмехнулся старик, – нам деньжата нужны, а кто вы и кем будете, наплевать. Хоть жиды, хоть черти! Лишь бы платили!
Мессинг передал ему пачку купюр Речи Посполитой, оставшихся от последних гастролей.
– Трое, а платите за одного, – нахмурился мужик, – еще есть?
– Золотые червонцы, – сказал Мессинг.
– Тоже сгодятся! – обрадовался старик.
Он оказался сноровистым и неглупым. Постелил на дно телеги одеяла, сверху навалил сена. При встрече с немцами прикидывался нищим крестьянином, предварительно, еще дома, напялив на себя самую худую одежонку.
И лошадь выбрал старую, с пожелтевшими зубами, с побитыми от вожжей боками. И мелкое сено походило на скошенное не на лугу, а на поляне, к тому же прошлогоднее, свалявшееся. Дорогу знал хорошо, сходил за местного, точно называя немцам ближайшее село, куда якобы направлялся.
Соседи Мессинга по телеге мучились, отлежав спины, надышавшись сырого гнилого воздуха, а Мессинг давно научился впадать в летаргический сон, чтобы не чувствовать болевые ощущения.
Он выглядел наиболее свежим и бодрым, когда они добрались до Западного Буга, и помогал попутчикам перебираться в качающуюся на воде лодчонку.