Как бы сильно ни обязывало меня мое задание не упускать из виду чисто военный фактор общей ситуации, я, все же, не хотел бы, чтобы военные аспекты этой осады склоняли читателя к тому, чтобы он позабыл о чрезвычайном значении этой осады с политической и социальной точек зрения. Потому что всякая современная русская проблема означает не только военную, но и политическую и социальную проблему. Я хотел бы даже сказать, что военная проблема осады Ленинграда является только одним из аспектов политической и социальной проблемы.
Особенный характер борьбы, которая в течение месяцев ведется за столицу Октябрьской революции, отнюдь не чужд финским солдатам, так как они, без сомнения, принадлежат к социально самым прогрессивным во всей Европе, именно они в состоянии лучше всех осознать социальные элементы в самых различных аспектах проблем. Всякий раз, когда я беседую с одним из них, меня поражают заинтересованность, интуиция этого финского народа, его совершенное восприятие справедливости; и еще больше абсолютно христианское понимание ими социальных условий, понимание и греха тоже как социального факта. Еще никто – насколько мне известно – не показал тот очевидный факт, что на Ленинградском фронте сталкиваются два менталитета, принадлежащих к самым радикальным и самым экстремистским менталитетам Европы: если Ленинград это прочный оплот ленинской бескомпромиссности, коммунистического экстремизма, то Финляндия это с некоторой точки зрения крепкий бастион того лютеранства, которое ощущается больше как дело совести, а не как историческое событие, это значит, больше внутренний, нежели внешний факт, и которое поэтому использует социальные проблемы как базис своего отношения к жизни.
Только сегодня утром я беседовал с одним из финских солдат, которые как раз возвратились из рейда. Он улыбался. От побережья у Терийоки до острова Тотлебен только семь километров; чепуха для этих неутомимых лыжников, которые за сутки могут пробежать несколько сот километров. Мы сидели в «Лоттоле», столовой «Lotta-Svärd», под деревьями расположенного прямо перед Терийоки леса. «Лоттола» была полна солдат: они молчаливо сидели за столами, перед ними стаканы, наполненные розовым напитком, чем-то вроде горячего сиропа с приятным вкусом. «Лотты» в серой форме ходили между столами и несли подносы со стаканами. Солдат возле нас зашивал дыру в своей куртке. Многие писали, многие другие читали. Потом зашел один артиллерист с гармонью и начал играть народную песню, что-то похожее на жалобу любви, в одинокой мужской скорби. Солдаты постепенно подтягивали мелодию инструмента; это был приглушенный хор, и негромкие голоса, как будто они уважали тишину этого часа и этого места, делали печальную музыку более мягкой и более волнующей. Иногда дребезжали стекла. Это были тяжелые калибры корабельной артиллерии Кронштадта, их снаряды взрывались недалеко от деревни в лесу. Едкий дым взрывов порывами проникал в помещение, всякий раз, когда открывалась дверь. Это была простая, ясная сцена, «интерьер», полный хорошего расположения духа и невозмутимости. Мы находились в двадцати шагах от самой передней линии (достаточно было только перейти дорогу, чтобы споткнуться о брустверы стрелковых окопов), под огнем тяжелых орудий Балтийского флота.
Солдат спокойно обратился ко мне, улыбаясь, на своем наивном и полном непонятных финских слов немецком языке. Он рассказал мне, что искусственные острова, если смотреть вблизи, действительно похожи на морских черепах: при самом тихом шуме они поднимают голову над ледовой коркой, осматриваются вокруг яркими глазами прожекторов и начинают подметать ледяную равнину яростными пулеметными очередями. Он говорил мне, что русские матросы смелы, но слишком сильно направлены на технику. (Он хотел этим сказать, что их техническая специализация им мешает. Этот финский солдат был рабочим, для его внимания факты технического вида как раз представлялись помехой, которая возникает для рабочего из его специализации, если он вынужден делать работу, специалистом в которой он не является). Они так передвигаются на льду, по этой бесконечной ледяной равнине, как если бы они находились на палубе броненосного крейсера. Как будто они озабочены тем, чтобы не препятствовать движениям пушек, аппаратов и оружия на борту корабля. Они слишком сильно связаны со своим кораблем, чтобы они могли бы вести войну разведывательно-поисковых групп на поверхности моря, которая является свободной войной, войной не только максимальной подвижности, максимальной свободой маневра, но одновременно также «командной» войной. (Он, естественно, понимал команду как рабочий, как заводскую группу рабочих, не в военном смысле). Солдат, с которым я говорил, был молодым человеком примерно тридцати лет; он работал до войны на целлюлозной фабрике в Хямеэнлинне во внутренней части Финляндии. Я заметил в его словах, в его жестах, в его спокойном и серьезном выражении лица, в его прямом и открытом взгляде общую черту всех этих финнов, любого класса: черту однозначной традиции самоуправления, социальной организации и технического прогресса. В его словах звучало что-то вроде горького обвинения по отношению к рабочим и солдатам СССР. Он как будто упрекал противника за то, что те называют себя коммунистами, ссылаются на Маркса и Ленина, и демонстрируют при этом абсолютное непонимание той разнообразной пользы, которую получил финский народ от своей социальной организации. – Финляндия, – говорил он, – не народ капиталистов; это народ рабочих. Как всегда, как для каждого финского рабочего, эта проблема для него была проблемой совести, социальной совести. И я впервые, когда разговаривал с этим солдатом в «Лоттоле» у Терийоки, почувствовал, что стоит за этой войной финнов против Советского Союза: сознание бороться не только, чтобы защитить территорию государства, но и за свои социальные достижения, свою честь и свободу рабочих.