Я говорю, само собой разумеется, о чистых коммунистах, верных коммунистах, не о том необозримом классе функционеров партии и профсоюзных организаций, служащих государства и промышленных и сельскохозяйственных трестов, которые в России под новым именем и в новых формах увековечивают слабости, эгоизм и жалкие компромиссы прежней мелкой буржуазии, одним словом, которые увековечивают характерную обломовщину русской мелкой буржуазии.
«Заданием моей жизни является преодолевать Обломова», так писал Ленин. Обломов – это герой знаменитого романа Гончарова, который воплощает лень, инертность, фатализм русской буржуазии, все то, из-за чего слово «обломовщина» вошло в поговорку. Коммунисты, которые защищают Ленинград, созданы из совсем другого материала, чем эти бесчисленные обломовы в партии и государстве. Эти экстремисты, фанатики, «жесткие». В Европе только очень смутно представляют, на что способна идея, безжалостный фанатизм «жестких» коммунистов.
Рабочие и матросы штурмовых бригад истекают кровью в последние несколько дней во время яростных атак против немецкого фронта осады, от Шлиссельбурга до Петергофа. Артобстрел, который докрасна раскалил небо над городом, это не что иное, как немецкий заградительный огонь в тылу наступающих бригад. Борьба в высшей степени трудна, потери русских ужасны. Штурмовые бригады пытаются проломать кольцо осады, или они надеются, что, по крайней мере, помешают немецким исходным позициям, что оттянут этим весеннее наступление. Большая часть наступающей пехоты состоит из частей регулярной армии, Красной армии; но ядро штурмовых подразделений было образованно из рабочих и матросов. Это бойня профессиональных рабочих, стахановцев, техников: цвета советского промышленного рабочего класса.
Если задуматься над усилиями, учебой, жертвами, заботами, годами и годами технического отбора, которые требуются, чтобы из простого крестьянина, простого подсобного рабочего, простого сельскохозяйственного рабочего, любого фабричного рабочего сделать квалифицированного профессионального рабочего, «техника» в настоящем, в современном смысле этого слова, тогда можно оцепенеть при мысли об этой гекатомбе рабочих, лучших рабочих Советского Союза. Столица революции, советская «Гора», интернациональная «коммуна» – это Ленинград, не Москва. И как раз здесь, в Ленинграде (больше чем в любой другой части бесконечного русского фронта), рабочие борются и умирают за защиту революции.
26. Так бродят мертвецы по пустым домам
Куоккала, напротив Кронштадта, апрель
В прошлом году во время югославского похода я провел Пасху у турок на острове Адакале на Дунае, чтобы своими глазами увидеть прорыв Железных Ворот. Немецкие штурмовые отряды перешли реку и неожиданно овладели сербским берегом; я остался на острове и ждал лодку, которая должна была привезти меня на румынский берег. Это было умеренно теплое и ясное воскресенье. Я огорченно бродил среди этих усердных турок, в жирном аромате рахат-лукума в витринах сотен маленьких кондитерских лавок и в превосходном аромате того белого табака, который в восточных странах называют бородой султана. В эти военные дни в Адакале нечего было есть, и я должен был довольствоваться двумя коробками рахат-лукума и несколькими маленькими чашками кофе. В этом году я провел счастливую Пасху в траншеях Терийоки, Келломяки и Куоккалы, на фронте Кронштадта, с финскими солдатами. И впервые, с тех пор как я нахожусь на фронте осады Ленинграда, небо было ясным и чистым, безоблачным, без малейшего следа тумана. Я провел ночь на вилле, занятой командованием участка Келломяки, которая до революции принадлежала одной аристократической петербургской семье. Дом был построен не из березы и полярной сосны, как большинство вилл на этом самом элегантном пляже царской резиденции, а из камня и кирпичей. Внутренняя часть обставлена в том забавном плохом вкусе, роскошном, странном, фривольном, который характерен для русских домов второй половины прошлого века. Вкус, который, в отличие от итальянского, французского или немецкого, не изменился существенно в начале двадцатого столетия, а остался неизменным, остановился на пороге нашего века и склонился только лишь перед грацией и кокетством начинающегося модерна. Стены из фальшивого мрамора, колонны из штукатурки с позолоченными капителями, большие, очень высокие печи из белого кафеля, с классическими барельефами (минервы в золотых шлемах, двуглавые орлы, странные монограммы, вплетенные между дворянскими коронами, зеленовато-синие эмалированные гербы, голые ангелы, такие, которых я бы по-русски назвала «беспартийными»), предоставили мне самый спокойный сон, который был у меня с конца февраля.