— И ты поезжай. Чего тебе тут? Не век же ты на фабрике торчать будешь? — осторожно заметил Павел.
Прохор Матвеевич заволновался:
— Нет, сынок, с фабрики я никуда не пойду. Что я, дезертир какой — с производства в такое время тикать? Никуда мы со старухой не поедем… Прошло то время…
— Да ведь немец Ростов бомбить будет, — не отступал Павел.
— Так что же? Город бомбить будет, а мы врассыпную, кто куда? Все, что создавали своими руками, бросать? Никуда я из города не поеду…
Прохор Матвеевич упрямо сдвинул седые клочковатые брови. Развалившись в плетеном кресле, Павел сердито сопел, густо дымил папиросой.
Слышно было, как ветер скучно шелестел листьями тополя, мел по улице клочки бумажек. Вечерело.
Павел что-то шепнул Анфисе, и та принесла из погреба полный глиняный кувшин совхозного «муската». Прохор Матвеевич насмешливо хмыкнул:
— Это в честь чего же пировать будем?
— Не пировать, батя, а отведать вина совхозного производства, — не моргнув бровью, заметил Павел. — Такое дело ни при каких обстоятельствах не воспрещено.
— Ни с горя, ни с радости, а так — вхолостую, значит? — сдвинул брови старик. Он неохотно потянул вино из стакана, почмокал губами, вздохнул. — Вино доброе, ничего не скажешь.
Павел испытующе глядел на отца.
— Вижу я, батя, упал ты духом, — сказал он.
— Я-то? Напрасно так думаешь… Я вот умом прикидываю, как бы нам всем быть еще сообразительнее и крепче, чем в восемнадцатом году, когда сюда шли немцы…
Прохор Матвеевич поставил стакан, приблизил порозовевшее, чисто выбритое, с обвисшими дряблыми складками лицо к Павлу, спросил:
— Зачем из Ростова советуешь ехать? Зачем?
Павел смущенно ответил:
— Теперь не советую. Ведь ты же ополченец и будешь там, где мать, а мать будет там, где ты…
Прохор Матвеевич укоризненно покачал головой.
— А ты и не знал, что у тебя такая мать? Ты, брат, не гляди, что она все квохчет и сердце у нее больное. Она, сынок, такая… Да и я… Что бы ни случилось, я не уйду из города первым. Прирос я к его камням за сорок лет. Ты это понимаешь? И не знаю, какая сила оторвет меня от них.
Прохор Матвеевич раздельно добавил:
— Никакая сила… Ни-ка-кая…
Перед отъездом из города Павел зашел в Зернотрест. Трестовская секретарша, увидев Павла, обрадованно вскрикнула:
— Вы уже приехали? Прилетели на самолете? Когда вы получили нашу телеграмму?
Павел недоуменно пожал плечами.
— Я не получал телеграммы. Ее получили, наверное, без меня. И не прилетел я, а приехал на машине.
По нетерпеливой речи секретарши Павел заключил, что вызов его в трест был не совсем обычным. «Опять какая-нибудь комиссия из Москвы», — подумал он, входя в кабинет директора.
— Ты когда приехал? — не поздоровавшись, сердито спросил директор Зернотреста Иван Капитонович, когда Павел грузно опустился в кресло. — Ты что же это? Третий день сидишь в городе, и нет того, чтобы заглянуть в трест. Почему не заходил? Нехорошо, нехорошо. Ну, здравствуй… — только теперь протянул руку Павлу директор треста.
Иван Капитонович Кузьменко, тучноватый, с бритой бугроватой головой, с редкими оспенными рытвинками на смуглом, словно закоптелом лице, отличался той особенной, смешанной с добродушием грубоватостью и спокойной самоуверенностью, которые свойственны людям большого делового размаха.
Свыше десятка совхозов входило в трест, руководимый Кузьменко.
С Павлом Волгиным у него были более короткие отношения, чем с другими директорами. Он говорил ему «ты», вне дела держался просто, по-приятельски, а в делах был особенно крут и придирчив. Когда-то он руководил совхозом Павла и теперь проявлял особенную нетерпимость к его недостаткам. Он вникал в каждую мелочь совхоза, ревниво следил за его развитием, радовался, когда дела у Павла шли хорошо, и становился раздражительным, когда совхоз, с которым была связана лучшая пора его жизни, в чем-нибудь отставал.
«Опять заваливаешь мое хозяйство, — ворчал он в таких случаях. — Какой ты к чертовой бабушке директор! С тракториста, с полевода тебе надо было начинать, как я начинал».
— Знаешь, зачем я тебя вызвал? — спросил Кузьменко, когда Павел рассказал о совхозных делах.
— Насчет предстоящего сева, конечно, — сделал предположение Павел.
— Ну, такое угадать не трудно. Посеять в этом году ты обязан так же, как и в прошлом. И никаких скидок на объективные условия, на военное время. Ясно?
— А кадры? Что делать с кадрами? — заерзал и кресле Павел. — Отберут последнюю бронь, и сядем и калошу.