Алексей переходил границу второй роты. Он был так взволнован, что не заметил, как высунулся из хода сообщения. Огненные осы зазвенели у самого уха. Послышался характерный чмокающий звук и вслед за этим — словно слабый пистолетный выстрел: разрывная пуля, фосфорически сверкнув, ударилась о насыпь, взметнула землю.
Пригнувшись, Алексей ускорил шаги.
В землянке его ждали с нетерпением. Капитан Гармаш вскочил ему навстречу, протянул руки.
— Комиссар! Прохорыч! А здорово ведь сегодня повоевали? — закричал он и так тряхнул Алексея за плечи, что у того каска сдвинулась на нос. — Стой, брат. Что это у тебя? А ну, сними свой котелок.
Капитал, Гармаш сам снял с комиссара каску и показал на две косые пулевые вмятины: Алексей озадаченно смотрел на них и ничего не понимал. Жиденький свет мигающей стеариновой свечки, приклеенной к уголку пустого минного ящика, скупо озарял его лицо.
— Оскользью прошли пульки. Значит, долго жить будешь, комиссар, — блеснул глазами капитан.
— В приметы не верю, но тебе придется поверить, потому что ты цыган, — невесело усмехнулся Алексей.
— Фильков, обед комиссару! Чаю! Живо! — весело крикнул Гармаш.
Вечером в штабе дивизии был получен приказ: немедленно сняться с рубежей и уходить на левый берег Днепра, оставив для прикрытия один батальон.
Задача прикрытия переправы возлагалась на батальон Гармаша.
— Сколько держались, и вот тебе — на! Опять отходим, и опять нас на затычку, — негодующе ворчал Гармаш. — Какая же это у бисового батьки война?
Спустя некоторое время Алексея вызвали в штаб полка. Он вернулся оттуда через час и на вопросительный взгляд капитана угрюмо сообщил:
— Дивизия уже уходит на тот берег. Штаб полка тоже снимается. Разгадка ясна: немцы форсировали Днепр севернее. Они стянули более пятидесяти танков, намерены сломить нас утречком на восходе солнышка, овладеть переправой и отрезать дивизию на этом берегу.
Капитан Гармаш только свистнул.
В землянку уже входили вызванные из рот командиры взводов и политруки — Гомонов, Сметанка, Иляшевский. Коптящий, грязновато-желтый огонек неровно озарял их усталые, покрытые пылью лица.
Стукнув каблуками, они козыряли комиссару; он небрежно махал им рукой, приглашал садиться на патронные ящики. Землисто-серые губы его были плотно сжаты, брови сходились над рассеченной глубокой складкой переносицей в одну темную линию.
Гомонов забился в угол, глядел оттуда сумрачно-спокойно, почти не шевелясь. Сметанка нервным жестом изредка поправлял на голове розовый от крови бинт. Иляшевский озабоченно перелистывал испещренные карандашными строчками листы.
— Что это у вас? — спросил Алексей.
— Боевые листки, товарищ комиссар. Сейчас только выпустили. Посвящены сегодняшнему бою. Вот шапка: «Фашистские танки не страшны, когда их встречают дружным огнем».
Большие воспаленные глаза Иляшевского смотрели на Алексея беспокойно, вопросительно.
«Как всегда аккуратен — успел урвать минуту, чтобы заняться боевыми листками», — подумал Алексей.
Ему захотелось тут же похвалить Иляшевского, поставить его в пример, но он начал с другого, что было важнее всего в эту минуту. По своей излюбленной привычке, которую он усвоил на мирных гражданских совещаниях, он начал с вопросов и шутливых замечаний, чтобы подбодрить людей и развеять тяжелое настроение и усталость после трудного дня.
— Сметанка, — приветливо обратился к политруку третьей роты Алексей, — вы, я вижу, взялись за портсигар. Курите, я не запрещаю.
Сметанка, моргая красными опухшими веками, взял в рот заранее свернутую толстую цыгарку, зажег, стал втягивать дым частыми, жадными затяжками.
«Очень нервный, — подумал Алексей. — Каждый бой для него — сокращение жизни этак года на два. Но он должен втянуться, выработать спокойствие. Должен».
— Так вот, товарищи, — наконец приступил к делу Алексей, останавливая испытующий взгляд по очереди на каждом. — Завтра немцы танков подтянут побольше. Дело, друзья мои, будет нелегкое. Нам приказано держать подступы к переправе до тех пор, пока на левый берег не перейдет вся дивизия. Может, час, может, два. Час отхода будет указан особо. Иляшевский, что говорят сейчас ваши бойцы?
Иляшевский вскочил, стараясь изо всех сил бодро смотреть в глаза комиссару.
— Я уже с ними поговорил по душам, товарищ комиссар. Говорят, только бы гранат да бутылок побольше.
— Сверх нормы не дадим, — кинул из угла капитан Гармаш.