— Береги себя, — попросил Алексей.
— Хорошо, милый. Не беспокойся обо мне, — ответила Таня.
Другая рука протянулась из-под навеса в ту минуту, когда шофер включил мотор.
— До скорого свидания, товарищ старший политрук! — весело крикнула из темноты Тамара.
Алексей пожал ее мягкую, как подушечка, руку. Санитарная машина тронулась. Он зажег электрический фонарик, направил его луч под крышу фургона и увидел улыбающиеся лица сестры и Тамары. Алексей бежал вслед, держась за задний борт, пока было возможно, и все светил фонариком в лица девушек, как бы силясь запомнить их улыбки.
Санитарная машина стала развивать скорость, скрылась во тьме, и только был слышен ее удаляющийся шум. Алексей постоял с минуту, прислушиваясь, и медленно зашагал к штабу…
Предположения Алексея о том, что он расстался с сестрой надолго, не оправдались. На следующий день Таня опять приехала в батальон. На этот раз она сама прибежала в штабную землянку.
Фильков, пользуясь затишьем, приготовил небывалый за все время войны обед из трех блюд. Он разливал в котелки пахучий, заправленный толченым салом украинский борщ, когда в узкий земляной вход просунулась русоволосая девичья голова и сияющие глаза точно озарили предвечерний сумрак, сгущавшийся под березовым накатом.
— Танюшка! — вскрикнул Алексей. — Вот здорово! Как раз к обеду! Теперь-то я не отпущу тебя.
Он взял ее за руки, ища глазами, куда бы поудобнее усадить.
Капитан Гармаш и Саша Мелентьев очистили место на патронном ящике.
— Знакомьтесь, товарищи, моя сестра, — радостно улыбаясь, не без гордости, представил Алексей Таню.
— Так вот она какая, твоя сестра, о которой ты, к сожалению, так мало рассказывал, — пристукнув каблуками и беззастенчиво разглядывая Таню, сказал Гармаш и протянул смуглую жилистую руку: — Очень приятно. Разрешите представиться: кадровый командир, а это — вчерашний академик, профессор литературы, а теперь мой начальник штаба — Александр Леонидович Мелентьев.
Саша с застенчивым любопытством смотрел на Таню. Что-то сразу поразило его в ней. Она словно почувствовала это, нахмурилась.
— Я на десять минут, не больше, — сказала она Алексею. — Мне только хотелось посмотреть, как ты живешь.
— Но ты пообедаешь с нами. У нас нынче довоенный обед, — сказал Алексей.
— Да, да, придется вам подчиниться, товарищ старший сержант. Я приказываю, — улыбнулся капитан, молодцевато распрямляя плечи и подкручивая цыганские усы.
Таня, все еще смущаясь, присела на ящик. Фильков услужливо придвинул ей котелок. Появление Тани внесло в землянку что-то мирное, домашнее. Измученные недавними боями, ожесточившиеся люди, вдруг по-новому ощутили и грустный запах усыхающей ромашки, рассыпанной по склону балки, заносимый ветром в землянку (им казалось, что именно Таня принесла этот запах), и точно озаренную невидимым светом внутренность землянки, забыли на какое-то время о тяжелых боях на Днепре, о потерях, о своей усталости, о том, что, может быть, с минуты на минуту снова придется идти в бой.
Капитан Гармаш и Саша Мелентьев ели борщ и старались проявить при этом как можно больше деликатности и знания этикета. Они старались не греметь о котелки ложками, не всхлебывать громко.
И Фильков сегодня особенно ловко прислуживал за обедом, а в заключение, после не в меру кислого компота, высыпал на ящик гору спелых яблок.
Алексей ухаживал за сестрой, как за ребенком, участливо расспрашивал о работе в медсанбате, о врачах, о трудностях походной жизни. Капитан Гармаш любезно подсовывал ей лучшие яблоки.
— Кушайте, кушайте, старший сержант. Яблочки — колхозные… Жаль — много немцам оставили. — Гармаш взъерошил черночубую голову, крякнул: — Эх, девушка, у меня тоже сестра в колхозе, а другая в хоре в киевской опере поет. Должен вам сказать, тоже красавица.
Таня так и вспыхнула: почему «тоже»?
Откидывая со лба русую прядку, она почему-то избегала смотреть на Сашу Мелентьева, а тот не сводил с нее затаенно восхищенного взгляда. Никто не знал, о чем он думал, а думал он о тихих, хмельных от запаха акаций майских вечерах в далеком Краснодаре, где он только год преподавал в средней школе после окончания педагогического института, вспоминал вот такие же ясные и смущенные девичьи глаза, прогулки по берегу быстрой Кубани. Эта жизнь оборвалась внезапно. Саша Мелентьев еще ничего не успел достигнуть, ничего не успел осуществить для личного счастья.
Где-то ухнуло, землянка задрожала.