Повидимому, пулеметная очередь пробуравила одну из плоскостей. Толя взял «горку», и за эти полсекунды, пока он готовился атаковать «мессера», норовившего зайти Виктору в хвост, в ходе воздушной битвы произошло то, что ускорило ее развязку.
Виктор Волгин во время боя думал сразу о нескольких вещах: об еще не утраченной возможности преследовать бомбовозы и нанесении им еще одного удара, о том, чтобы не только отбить атаку назойливых «мессершмиттов», но и уничтожить их, и о том, чтобы в нужный момент защитить «ведомого» Шатрова, горячий характер которого внезапно обнаружился в бою. Куда девались вялость и медлительность молодого летчика! Неудержимая отвага, горячность и даже опрометчивость Шатрова были налицо. Это радовало и в то же время беспокоило Виктора.
В пылу битвы он не заметил, как «мессершмитты» оттеснили его от переправы километров на пятнадцать. Немцам все же удалось одним заходом пробомбить переправу. С большой высоты Виктор, как сквозь мутное стекло, на долю секунды увидел серебряный пояс Днепра, черную полоску моста и вокруг него сверкающие столбы воды, поднятой фугасками. Какая-то часть пикировщиков прорвалась к переправе. Но и за этим следить больше не было возможности: «мессершмитты» появлялись то справа, то слева, то в хвосте, то падали вниз, и огненные вспышки пулевых трасс пронизывали вихрящийся вокруг самолета воздух.
Виктор обливался потом и задыхался от напряжения. Ему казалось, жилы на его висках лопнут, в глазах стояла красная мгла. Наконец он поймал в визир немца. Это и был тот решающий момент боя, о котором еще ничего не знал Толя Шатров.
Виктор нажал на гашетку, но ни пушка, ни пулемет не стреляли: боекомплект кончился. В распоряжении Виктора оставались только стремительная быстрота и сила собственной, машины.
Все кружилось перед его глазами. Воздух то и дело вспыхивал от вражеских пушечных и пулеметных выстрелов. Небо полыхало огнем, как в грозу. Земля застилалась чадной дымкой…
Отчаянная решимость охватила Виктора. Он круто развернулся и, чувствуя за собой наседавшего немца, устремился на возникший перед глазами «мессер». Он несся на него со страшной быстротой, соразмеряя направление и время, чтобы сделать то, на что решился.
«Ведь это смерть», — смутно блеснуло в его голове.
То, что он чувствовал, было даже не ярость, а какое-то исступление, Никто никогда не испытал подобного чувства: оно знакомо только летчикам-истребителям. Перед взором Виктора выпрямился фюзеляж «мессершмитта», черная свастика на оперении стабилизатора, казалось, шевелила крючковатыми когтями.
Струя пулеметного огня прожгла его кабину. Ему показалось, что по его ногам ударили горячим молотом, но теперь ему было все равно. Надо было закончить то, что казалось ему единственно возможным.
Он открыл просверленный во многих местах нулями колпак кабины, чтобы лучше видеть гибель врага. Ветер пронзительно засвистел в кабине. Свастика выросла слева, и в то же мгновение самолет Виктора, как зеленоватая молния, пронесся мимо, ударив по стабилизатору левым крылом.
Страшный толчок, вой мотора, треск… и все проваливается вниз: летит, кувыркаясь в теплом золоте утра, кружит, как оторвавшийся, бумажный змей, стабилизатор, а сам «мессер», как неуклюжая птица, с обрубленным хвостом, страшно завывая, валится прямо в Днепр.
Виктор переводит руль управления, но самолет не повинуется, он падает вслед за «мессершмиттом». Левая плоскость трещит и подламывается на глазах Виктора. Небывалая жажда жизни вливается в его сердце и придает ему силы. Ногам его горячо, они плавают в крови, но боли он не чувствует. Он только кричит во все горло:
— Толя-я! Шатров! Дру-у-уг!
Он успевает еще выкрикнуть ругательство в адрес поверженного врага, такое ругательство, какого никогда не произнес бы в обычное время на земле, и делает попытку вывалиться из кабины. Напрасно! Чудовищная сила прижимает его к сидению.
Самолет с полуотвалившимся крылом, беспорядочно кружась, несется к земле. Потом начинает падать почти отвесно.
Резкий толчок на мгновение отрывает Виктора от сидения. Воспользовавшись этим, Виктор освобождает из-под себя парашют, делает напрасное усилие вывалиться за борт, почти бессознательно дергает за кольцо, и вдруг парашют с шумом взвивается и выдергивает Виктора из чаши сидения. Произошло то, что летчики определяют одним словом: «повезло». По всегда может случиться такое.
Виктор боится потерять сознание — он чувствует, что с ногами у него неладно.
Высотный ветерок обдувает его разгоряченное лицо. Чем ближе к земле, тем теплее ветер.