Капитан Гармаш полулежал на нарах в одной исподней рубашке. С него ручьями стекал пот, словно капитан только что выбрался из бани.
— Брось шуровать, говорят тебе. Хватит, — остановил истопническое усердие связного Гармаш. — Что, ты нас задушить в жаре хочешь? Да и искры будут до самого неба лететь — немцы увидят.
— Не увидят, товарищ капитан. Ведь я колено трубы под землей провел… Тут техника…
Саша Мелентьев чертил за столиком новую схему огневых точек противника.
Алексей разделся; раскладывая письма, рассказал капитану о совещании в политотделе.
— Все ясно, — удовлетворенно крякнул Гармаш. — Да… чтобы не забыть… сейчас звонили из «Березы»: к нам новый политрук во вторую роту идет… Из ополченцев. Как раз под наступление. Вот я записал: Шафранов его фамилия… Это уже третий после Иляшевского. Не бережем мы людей!
— Ты же сам, Артемьевич, говорил, чтобы политруки больше воевали, — сказал Алексей, разбирая письма.
— Я и сейчас так думаю. Только не всегда надо политрукам в огонь без пользы лезть. Без всякой надобности выскочит и лезет. А зачем? Искусство воевать не в том заключается, чтобы зря подставлять себя под пули…
Гармаш, отдуваясь, сердито покосился на раскаленную печку, вытер полотенцем мокрое лицо, добавил:
— С умом надо воевать, комиссар, с умом…
Алексей бросил на него улыбчивый взгляд, подумал: «Вот и Гармаш уже не такой стал… Многое изменилось… многое…»
Он отобрал письмо на свое имя, вскрыл конверт. Пробежал глазами первые строки… Свет лампы под тюльпановидным абажуром сразу померк в его глазах.
— Ты что, комиссар, побледнел так? — спросил Гармаш.
Алексей закрыл глаза ладонью, ответил глухо, через силу:
— Мать умерла… моя мать…
Над пулеметной амбразурой дзота навис белый козырек снега. Из входного отверстия, обращенного на восток и похожего на лисью нору, веет теплом и махорочным дымом.
Дзот, как крепкий узел, связывает два звена обороны, его пулеметный глаз устремлен в сторону противника. Отсюда далеко видно, все простреливается, и если бы гитлеровцы вздумали пойти в атаку, пулемет Ивана Дудникова и Миколы Хижняка резал бы их, как острый нож травянки режет жесткие и колючие сорные травы.
Враг выдохся и молчит уже вторые сутки. Иван Дудников и Микола уверены, что немцы вряд ли полезут, да к тому же ночью… И все-таки пулеметчики зорко следят за полем, залитым, словно молоком, снежной мглой. Они доверяют боевому охранению, «секретам» и наблюдателям и все же слетят попеременно — внимательно и напряженно.
Коробки всегда открыты, и похожая на огромную толстую гребенку пулеметная лента всунута в замок, и достаточно нажать гашетку, как пулемет рявкнет гремучей очередью, затрясется весь, словно от злости, скрытой в безвинных на вид, блестящих, отливающих золотом гильзах. Тут же разложены ручные гранаты, стоят винтовки — все наготове, все в напряженном бесконечном ожидании. И, подобно всунутой в приемник пулеметной ленте, в таком же постоянном ожидании находились Дудников и Микола.
Поужинав, они поочередно сидели у пулемета; не ослабляя слуха, вели немногословный разговор. Они говорили о последних событиях — о том, будут ли когда-нибудь помогать Красной Армии вторым фронтом союзники или как-нибудь обойдется и без них; о том, что фашисты крепко обожглись на подступах к Москве и как будто пришла пора дать им сдачи. Особенно подробно остановились на том, как ловко наши оглушили немцев под Ростовом, да и под Тихвином тоже.
И вообще наступила пора крепко колотить наглого врага — этим пахнет. Поговорили и о домашних колхозных делах. Микола, недавно вернувшийся из медсанбата, где подлечивал легкое ранение, сказал, что если придет с войны домой, то первым делом возьмется за несогласных братьев и добьется, чтобы семья работала в колхозе дружно.
— Только бы нимцив согнать с наших краив, вбыть им такого кляпа, шоб оцей фашизм нигде не разводывся. И шо воно таке за погана зараза Гитлер?.. Растянуть бы его, ката, на зубьях бороны, та спалыть и золу ту развиять по витру, шоб другим такого не хотилось. Эх, дожить бы до той годыны! — вздыхал Микола.
И еще о многом говорили пулеметчики. Они испытывали безотчетное возбуждение, какое-то неясное предчувствие томило их… Затем Микола прилег и заснул, а Иван все время курил, сворачивая из газетной бумаги цыгарку за цыгаркой, думал…