— Нет, не получала…
Людмила благодарно взглянула на Виктора.
Заговорили о родных и близких.
«Вот так тревожились и за меня дома, — думал Виктор. — Одно и то же всюду — те же заботы, те же чувства…»
После обеда Людмила показала Виктору альбом с семейными фотографиями, показала с таким видом, будто это могло горячо интересовать его. Он и в самом деле стал с любопытством разглядывать альбом.
Сидя рядом с Виктором на диване, держа на коленях тяжелый альбом и перелистывая картонные страницы с вставленными в них фотографиями, Людмила по-детски показывала тонким пальцем на довоенные, мирные снимки, называла родственников: дядя — инженер, начальник цеха на крупнейшем уральском заводе, депутат городского Совета, средний брат — техник, старшая сестра — учительница… Но вот палец Людмилы задержался на фотографии молодого человека с высоким, открытым лбом, зачесанными назад волосами и энергично сжатыми губами.
— Кто это? — неосторожно спросил Виктор, и услышал глубокий вздох.
— Муж… — чуть слышно ответила Людмила.
Виктор смутился, украдкой взглянул на нее — увидел бледный профиль, русую шелковистую прядь, спадавшую на висок, тихий свет глаз под длинными ресницами. В эту минуту она показалась ему особенно хрупкой и слабой. Ему захотелось поскорее перевернуть страницу альбома.
— Мы прожили с Сеней только три недели, — печально сказала Людмила, как бы отвечая на невысказанную мысль Виктора.
Она отложила альбом, отвернулась… Губы ее дрожали…
Вечером пришел с работы отец, сухонький вежливый старичок с серой, точно пеплом посыпанной бородкой, с беспокойным взглядом усталых, слезившихся глаз. Потом явилась сестра Людмилы Клавдия, муж которой командовал дивизионом «катюш» на фронте, — очень красивая, стройная брюнетка.
Все в семье держались при ней робко и даже как будто виновато, а Клавдия разговаривала со всеми покровительственно и властно.
Сухо поздоровавшись с летчиками, скользнув по их орденам строгими, черными глазами, Клавдия занялась домашним разговором с матерью. Неугомонный Родя все время говорил ей любезности, что называется изо всех сил ухаживал за ней, а она слушала его с снисходительной усмешкой, словно шаловливого школьника. При этом она как-то особенно склоняла набок красивую, отягченную темными волосами голову, презрительно сжимала губы…
— Клавочка у нас — самая старшая, самая умная, — с наживным восхищением шепнула на ухо Виктору Людмила.
И в самом деле, судя по тому, как она держалась и как все, не исключая и старика, угождали ей, было видно: Клавдия главенствовала в семье.
Семья увлеклась обсуждением своих домашних дел, и Виктор на какое-то время почувствовал себя сиротливо. О летчиках словно забыли. Но вот старик обратился к Виктору с каким-то вопросом, Виктор ответил и опять увидел себя в гостеприимном кругу до этого незнакомых и чужих ему людей… Да полно! Чужие ли они были для него?
Графинчик «родительской» был давно распит. Родя с сожалением поглядывал на пустые рюмки и болтал безумолку, рассказывая о своих фронтовых доблестях, старался понравиться Клавдии во что бы то ни стало.
Матрена Борисовна подливала Виктору чай и все время спрашивала, какой любят летчики — крепкий или средний.
— Девяносто градусов, мамаша, девяносто градусов, а по недостаче можем помириться и на сорока, — шутил Родя.
Строгая Клавдия снисходительно улыбалась…
Есть люди, которые по свойствам своего характера не вызывают к себе серьезного отношения, какими бы они героями и превосходными людьми не были. Таким человеком был Родя Полубояров — славный, веселый Родя, любимец полка. Его и здесь сразу поставили на особое место; ему могли простить все, если бы он даже позволил себе что-нибудь лишнее, к нему относились более просто, чем к Виктору, как будто Родя был близок этой семье очень давно… От этого Виктору было немного грустно, и он почти все время молчал.
По вот Тимофей Петрович опять заговорил с ним, голос у него был такой же, как у Людмилы, тихий и мягкий, располагающий.
— А вы откуда же родом будете, товарищ летчик?
— С Дону, папаша. Из Ростова, — охотно ответил Виктор. — Воевал, был был ранен. Лечился у вас… И, наверное, воевать отвык.
— И родители сеть?
— Отец, Мать умерла перед самой эвакуацией.
Тимофей Петрович вздохнул;
— Да… Потеряли, значит, мамашу…
Виктор увидел в глазах старика искреннее участие. Тимофей Петрович держался в семье как-то особенно скромно. Он словно боялся кому-нибудь помешать. Выпив чаю, он так же незаметно, как и появился, встал из-за стола, улыбнувшись Виктору, сказал: