Сержант Сердюков в десятый раз пересчитывал мины. Иногда взгляд его обращался к стоявшей позади окопчиков сеялке, брошенной еще с весны колхозниками, и к небольшой, наполовину разметанной копне сухой соломы, служившей бойцам последней отрадой — они выстилали соломой свои окопы…
Внезапно Сердюкова осенила дерзкая мысль. Такие мысли приходили ему в голову всегда неожиданно. Задумав поднять дух бойцов, он тут же поделился с ними своим замыслом. «Что будет то будет, — говорил он двум своим товарищам. — Хотя переполошим ихнюю шатию, и то будет польза».
Минометчики не медля принялись за дело: сняли с сеялки заржавленное колесо, обвязали его толстым жгутом соломы, облили горючей смесью. К спицам прикрепили несколько бутылок с противотанковой зажигательной жидкостью и пяток мин…
Гитлеровцы, ничего не подозревая, лежали внизу, у основания высотки, отдыхая перед утренним штурмом. Оттуда не доносилось ни звука.
Минометчики выкатили обмотанное соломой, обвешанное бутылками с горючей смесью и минами колесо на край высотки, зажгли, пустили вниз… Колесо понеслось с бугра на расположение врага.
Солома пылала, бутылки с треском лопались от жара, разметывая огненные протуберанцы, искры клубились. Колесо выло, трещало, шипело.
Как огненный вихрь влетело оно в окопы врага. Стали рваться раскаленные мины…
Гитлеровцы подумали, что на них обрушился какой-то неведомый адский снаряд. Многие спросонья кинулись из окопов врассыпную кто куда. Пользуясь замешательством врага, ринулись с высотки не дремавшие храбрецы, смяли фашистов, ворвались в старые свои рубежи и к утру, соединившись с остальным батальоном, вновь овладели высоткой.
Когда капитан Гармаш, а затем командир полка спросили у Сердюкова, как он додумался до такой немудрящей озорной шутки, он, смущенно ухмыляясь, ответил: «Да я и сам не пойму, товарищ полковник, как это вышло. Страсть как скучно стало ночью на этом проклятом кургане… Дай, думаю, попугаю дьяволов, а оно, вишь, что вышло…»
Вспомнив об этом случае, Алексей шутливо спросил:
— Товарищ Сердюков, колес много насобирали по дороге, чтобы на немцев пускать?
— Есть про запас кое-что и помимо колес, — с веселым самодовольством ответил Сердюков. — Такие случаи, как с колесом, товарищ гвардии майор, бывают в жизни единожды. Ежели колесами воевать, то и сеялок по колхозам не хватит… Вы нам по правде скажите: долго ли еще на месте стоять будем? Надоело без дела сидеть, верьте совести. Так, только огоньком балуемся иногда…
— Ничего, друзья мои, недолго осталось, — сказал Алексей, заметив во взглядах окружавших его людей то же нетерпение, какое испытывал сам.
Разговор становился все более непринужденным. Кто-то с увлечением стал рассказывать о мастерстве батальонного снайпера, отличившегося за время обороны.
То и дело слышалось: «Товарищ гвардии майор, а помните?.. А как под Харьковом еще, на Донце? Эх, нету с нами многих товарищей…»
Алексей вставлял в разговор то шутливое, то наставительное слово, старался уловить, какими мыслями и чувствами жил каждый человек в предпраздничную ночь, в случае необходимости тут же подбадривал товарищеским душевным советом.
Таня подошла к Алексею, спросила, лукаво щурясь: Товарищ гвардии майор, ужинать с нами останетесь?
— Да, я останусь, — с напускной строгостью ответил Алексей, испытывая желание тут же при всех шутливо потрепать сестру за уши. Ему было приятно видеть ее здоровой и веселой, как бы вылечившейся от тяжелой болезни. Эта болезнь была тем сильным, казалось, непоправимым горем, какому в течение многих недель с отчаянием предавалась Таня, узнав о смерти матери. Алексей даже побаивался тогда, чтобы она не подставила себя без нужды под пули…