— Коммунистише партай! Эрнст Тельман!
— О-о?!
Арзуманян так и подскочил на месте.
— Зачем сказки говоришь, а? Какой Тельман? Тельмана Гитлер в тюрьме сгноил! Какой коммунистич? А? Зачем воевал? Зачем за Гитлера шел, а?
Молодой немец встревоженно и робко, а пожилой — по-прежнему спокойно смотрели на побагровевшего от искреннего негодования Арзуманяна. Рубену казалось, что ни один гитлеровский солдат не мог говорить правды; а пожилой перебежчик, судя по всему, уловив это душевное состояние лейтенанта, отнесся к нему, как к чему-то неизбежному.
— Ладно, Рубен, не горячись. Мы спокойно допросим их, — сказал Алексей и, обратившись к пожилому, добавил по-немецки:
— Я знаю немецкий язык. Говорите только правду. Как вас зовут?
— Артур Гольц, — ответил пожилой.
— Пауль Думлер, — дернув желтыми мышцами лица, срывающимся тенорком откликнулся молодой перебежчик.
Они назвали номера частей.
Это были номера полка и дивизии, стоявших против советской обороны как раз в этом месте и уже известных Алексею.
— Почему вы вздумали перейти на нашу сторону? — тихо спросил он.
— Я бы хотел, чтобы вы сначала позволили Паулю сесть, — попросил Артур Гольц.
— Садитесь, — поморщился Алексей. Понимая, что приход этих людей необычен, он все-таки не мог сразу преодолеть неприязнь к ним.
Пауль плюхнулся на патронный ящик, прижимая к груди забинтованную руку.
— Садитесь и вы, — предложил Алексей Гольцу.
— Я могу стоять, — ответил Гольц. — Пауль ослабел, как видите. Вы знаете, как по нас стреляли.
— Да, видели, — кивнул Алексей.
Артур Гольц передохнул, облизнул сухие, запекшиеся губы.
— Тамара, дайте им воды, — распорядился Алексей.
Арзуманян негодующе пробормотал:
— Я уверен, что они играют комедию. Ай-ай-ай! Зачем с ними такая вежливость?
Артур Гольц, захлебываясь, жадно пил из котелка. Вода струйками сбегала по его острому подбородку. Напившись, передал котелок Паулю.
— Отвечайте, — сухо приказал Алексей, когда Пауль отставил котелок. Губы Алексея кривились.
— Вы хотите знать, почему мы с Паулем решили перейти к вам? — более твердым голосом спросил Артур Гольц. — Вы можете нам не верить. Вы имеете на это право. Но я говорю сущую правду. Я — бывший член Германской коммунистической партии, Пауль никогда не был наци. Я его знаю, как самого себя. Мы оба рабочие… С гамбургской судоверфи… — Артур Голых заговорил торопливо, словно боясь, что его не дослушают. — Наци меня посадили в тюрьму. Я сидел три года. Перед войной меня выпустили. Потом мобилизовали. Что я мог поделать? Вы можете не верить. Мы — немцы. Ваш народ проклинает нас, и многие из нас это заслужили. Но я хочу сказать, что среди нас немало честных людей. Гитлер все равно не удержится. Победите вы, я знаю. Я решил поступить честно или погибнуть. Я больше не мог оставаться в гитлеровской армии. Завтра — Первое мая, и мы с Паулем решили протянуть вам руки. Мы долго ждали этого часа. Десять дней я высматривал, где безопаснее пройти к вашим окопам. Я был лучшим наблюдателем, и я увидел то, что надо. Я один заметил проход в вашем минном поле. О, ваши саперы — смелые ребята. Они все делают чисто. Я так и сказал Паулю: «Сынок, имей в виду, здесь пойдут советские разведчики. И надо быть дураком, чтобы этим не воспользоваться». Я больше никому не сказал об этом. Сегодня в десять часов мы должны были смениться и идти отдыхать. Офицер нас отпустил, но мы не пошли в землянку. Я повел Пауля к той лазейке, в какую, по моему мнению, легче всего было проскользнуть. И мы проскользнули: нас сначала никто не заметил. Мы проползли больше половины, до ваших окопов осталось метров пятьдесят, и тут нас обнаружили. Остальное вы знаете…
Артур Гольц сделал передышку, попросил разрешения напиться и снова припал к котелку.
Алексей, Гомонов, Арзуманян и все, кто находился в землянке, молчали.
Смуглое, отражавшее глубокую задумчивость лицо Алексея оставалось суровым и бесстрастным.
— Вы больше ничего не добавите? — спросил он у Пауля после продолжительной паузы.
Тот привстал:
— Все было так, как говорит Артур.