И вот все кончилось, и опять эта величавая, хватающая за душу тишина, пряный запах трав и цветов; так и хочется поискать глазами свежий стог сена, чтобы повалиться на него и, затаив дыхание, смотреть на меркнущие на гребне дальнего леска солнечные лучи.
Звено, собранное Виктором в условленном квадрате после боя, приземлилось не в полном составе. Не было Валентина Сухоручко, который куда-то отбился в последнюю минуту и еще не вернулся…
Вначале Виктора не особенно тревожило его отсутствие: он знал повадки Сухоручко, часто увлекающегося преследованием врага.
Виктор уже пришел в себя после головокружительной воздушной карусели, сделал несколько шагов странно ослабевшими, словно чужими ногами, с беспокойством оглядел площадку, скользнул взглядом по небу. Уши его начали улавливать отдельные звуки, глаза — отмечать обычные мелочи.
В оранжевом свете заката крылья голубеобразных «Лавочкиных» отсвечивали киноварью. На большом расстоянии друг от друга, подруливая на одну исходную линию, подкатывали к командирской машине самолеты Роди Полубоярова, теперь уже «ведущего» в своей паре Толи Шатрова и летавшего с ним в паре, недавно прибывшего летчика, младшего лейтенанта Касаткина.
Возле самолетов уже возились хлопотливые механики, заправщики боекомплектами и бензином.
С другой части площадки заканчивала взлет очередная эскадрилья…
Вдруг откуда-то, из недалекой землянки, донеслись переборы гармонии и странно звучавшее здесь пение. Виктор невольно остановился, прислушался.
Сипловатый тенорок с большим чувством под грустные всхлипы гармонии старательно выводил:
Виктор слушал, опустив голову.
Виктор почувствовал, как сладкий яд грусти вливается в сердце. В воображении уже светились зажженные любовной радостью глаза Вали, а в ушах звучал ее горячий шепот.
«Я хочу, чтоб услышала ты, как тоскует мой голос живой», — мысленно повторил Виктор слова песни и глубоко вздохнул.
В эту минуту над ним, постепенно ослабевая и быстро снижаясь, послышался звук замедляющего обороты мотора. Виктор поднял голову и на фоне подернутого румянцем неба увидел летящий на посадку, красный от последних закатных лучей самолет Сухоручко.
«Шальная башка! Опять, наверное, гонялся за каким-нибудь немцем», — сердито и в то же время облегченно подумал Виктор и быстро зашагал к штабной землянке докладывать «бате» об удачно проведенном воздушном бое.
Пока самолеты заправлялись и заряжались новыми боевыми комплектами, он мог передохнуть, попить воды, что-нибудь поесть и даже поваляться часок-другой на траве, возле своего изрядно поцарапанного «Ла-5».
Когда Виктор после доклада полковнику зашел в общую, тут же, недалеко от самолетов, вырытую землянку, там уже собралось все звено. Родя, по обыкновению привирая, рассказывал о страшных моментах боя — о том, как двое оголтелых фашистских летчиков буквально не выпускали его из огневых тисков. О том же, как он сам обрушивался на «мессершмитта» и во-время поддержал огнем Сухоручко, ни словом не упомянул. Видимо, рассказывать, как его чуть не подбили, Роде доставляло большее удовольствие, чем говорить о своей отваге.
Виктор решил сделать Сухоручко выговор за отрыв от звена, хотя и придерживался тактики свободной инициативы в самые напряженные моменты боя. Он строго спросил:
— Вы где были, лейтенант? Почему не отзывались на сигнал сбора?
Сухоручко устало отмахнулся снятым с взлохмаченной головы шлемом:
— Гнал одного гада, пока не выдохся. Жаль, удрал, сволочь.
— Гляди, лейтенант, догоняешься — некому выручать будет, — переходя на неофициальное «ты», предостерег Виктор: ему, как никому другому, было знакомо самозабвенное опьянение боем. Припав к котелку, он крупными глотками стал пить тепловатую воду.
— Ну и денек! Дыхнуть некогда было, — выкрикивал Родя, всегда после сильных переделок в воздухе впадавший в излишнюю болтливость. — Волнами перли, все — на Курск. Сколько мы их наколотили, а они все летят и летят.