Виктор молчал, кусая острую, как бритва, былинку пырея, неотрывно смотрел на трепещущие над темной далью багровые отсветы.
— А нас, наверное, так и не поднимут за всю ночь, — недовольно пробурчал Родя и стрельнул слюной сквозь зубы. — Видать, батя приберегает нас к утречку. Только потревожил понапрасну. Чего держит у самолетов, не понимаю? Не хочу врать, не люблю я ночных полетов. Летишь, а куда — сатана его знает. Того и гляди — клюнешь носом в рыло какому-нибудь фон-Пупке. Разогнали бы нас по землянкам, а, Волгарь? Эх, поспать сейчас — одно удовольствие. Сенцо пахнет, полынок… Да еще бабочку какую-нибудь под бочок… — Родя впадал в свой обычный тон. — Эх, Витька! Витька! Душа ты моя…
Родя мечтательно вздохнул, почесал в затылке.
— Сам посуди, Волгарь. Жизнь наша — коляска. Пока колеса не сломались — езди вовсю, а потом…
Родя махнул рукой.
Виктор молчал.
Изредка позевывая и как бы подтрунивая над другом, Родя продолжал развивать свои мысли:
— Вот ты, Витька, все мрачный ходишь, задумчивый. Вроде философствуешь: что положено, а что не положено на войне. А зачем? Ну, война, так что из этого? Зачем горевать да корчить грюстную рожу. (Родя сказал «грюстную», видимо, желая придать этому ненавистному для него слову наиболее презрительно-насмешливое значение.) Зачем философствовать на войне летчику, когда все ясно! Ты будь попроще, Волгарь. Фляжка так фляжка, бабочка так бабочка. Ведь через минуту ты можешь подняться к Илюше-пророку и — фьюить! — ваших нет. Так зачем же канитель разводить?
— Ну уж, спасибо, Родион, — с возмущением сказал Виктор. — Так могут и те, что на Курск сейчас летят, рассуждать. Ежели, конечно, говорить серьезно.
Родя был озадачен таким поворотом беседы и с минуту молчал.
— Ты — что? А? Ты — что? — воскликнул он наконец и даже привстал, приближая к Виктору заблестевшие в темноте негодованием глаза. — Ты шутишь?
— Я не шучу, — сурово кинул Виктор.
Толя Шатров тоже слегка отодвинулся от Роди. Он верил в непреложный авторитет своего командира и был на его стороне.
— Ну, тогда, знаешь… — начал Родя и встал на колени. — Сравнивать меня с теми я не позволю… товарищ Герой Советского Союза! Да, да, не позволю. — В голосе Роди зазвенела жгучая обида. — Сравнивать с ними меня, кто, как вы сами знаете, этих самых поганых фашистов огнем нещадным жег и будет жечь.
Виктор усмехнулся:
— Ладно. Успокойся. Пошутил я… А ты не болтай зря, чего не нужно.
— Я не болтаю, а выражаю свою линию. — Родя запальчиво повысил голос. — Я, ежели, не дай бог, доведется, то и погибну с песней. Я жизнь люблю… И выпить от радости люблю! Разве в этом грех? Эх, товарищ старший лейтенант, не те вы слова сказали, не те. Другой бы на моем месте всерьез обиделся, а я… Ладно, бог с вами! — Родя великодушно махнул рукой, ложась на траву и вновь возвращаясь к своему подтрунивающему тону. — Оно, конечно, человек недавно женился… Сосет у вас под ложечкой, что и говорить. Нее думается, что да как… Да не случился ли какой грех…
— Родя, перестань! — строго предупредил Виктор. Теперь очередь негодовать перешла к нему. Он стал подниматься, собираясь уйти.
Родя хихикнул, потянул друга за руку.
— Не обижайся, чудак… И охота тебе. После войны все спишется… А она как? Добрая? А? Ничего?
— Отстань, Родион! Видишь, что делается?
Виктор показал на разросшееся, поднявшееся чуть ли не до зенита зарево.
— Там, может быть, люди горят сейчас заживо, а ты зубы скалишь… — Голос Виктора дрогнул.
— Это верно, Волгарь, — сразу притих Родя. — Да что поделаешь — такой уж я зародился. И после войны буду проситься оставить меня в армии. Что я буду делать в гражданке.
— Я демобилизуюсь сейчас же после победы, — послышался ясный голос Толи Шатрова. — У меня большая охота пойти в гражданскую авиацию… Пассажирскую машину представляете? Большая, серебристая, а в нее красиво одетые пассажиры заходят, чтобы лететь куда-нибудь в Москву или в Сочи. И вот ведешь этот летающий вагон летом. Небо прозрачное, синее… И тишина — волос не шевельнется: нет ни «мессершмиттов», ни «юнкерсов»…
— Не жизнь, а мечта! — насмешливо отозвался Родя. — Эх, молодой человек, это вы на картинке можете пока нарисовать. Кстати, вы художеством занимаетесь.
Разговор оборвался, и опять стал явственным гул самолетов, а безмолвный трепет вспышек над сливающейся с небом черной кромкой земли — ярче и тревожнее.
— Слышите, бомбят? — тихо спросил Толя.
Летчики затаили дыхание. Земля чуть слышно вздрагивала.