От здания обкома один за другим отъезжали грузовики, заполненные до отказа сотрудниками и их вещами.
Все еще надеясь найти жену, Алексей обошел все грузовики, заглянул во все закоулки, где ожидали своей очереди на отправку работники городских организаций и их семьи.
Поднимаясь на третий этаж, где помещался кабинет первого секретаря обкома и зал заседаний, он встретил знакомого обкомовского работника.
— Волгин, ты куда? — спросил он Алексея. — Ты ранен? На кого ты похож! А мы часа два назад как отправили твою жену…
— Скажи, как она? Как ребенок? — задыхаясь, точно клещами, сдавил ему руку Алексей.
— Все обошлось, слава богу! Ох, и бомбили, проклятые… Много жертв… Но за жену теперь не беспокойся. Теперь она в безопасности… Да ты куда? Погоди… Как у тебя на дороге? Немцы далеко?
Вопросы сыпались на Алексея градом.
— Некогда, некогда… Я к Кириллу Петровичу. Извини, пожалуйста… Спасибо за помощь жене… — крикнул на ходу Алексей.
Он не знал — радоваться или печалиться тому, что жена уехала, но известие о том, что Кето и сын живы, сразу сняло с его души часть бремени. Он побежал по лестнице наверх, а обкомовский сотрудник кричал ему вслед:
— Куда ты? Бюро уже кончается… Да и зал заседаний теперь не там… Внизу теперь!.. Внизу!..
Алексей, тяжело дыша, вошел в зал заседаний, перемещенный в полуподвальный этаж рядом с бомбоубежищем. Бюро еще заседало. Никто вначале не узнал Алексея. Члены бюро смотрели на него с изумлением. Один даже спросил:
— Товарищ, вам кого? — И вдруг, узнав, тихо воскликнул: — Волгин! Что с тобой?
Все члены бюро зашевелились, зашептались.
Кирилл Петрович, плотный, тучноватый мужчина, с выбритой до стеклянного глянца угловатой головой, одетый в свой обычный военный костюм цвета хаки, встал из-за стола.
— Бюро так и не дождалось тебя, Волгин, — сказал Кирилл Петрович. — Вид у тебя такой, будто ты только что вышел из боя. Можешь доложить, как у тебя дела?
— Могу, — хрипло ответил Алексей и потянулся к графину с водой.
Стуча горлышком о стакан, он налил воды, залпом выпил.
— Прежде всего познакомьте меня с положением на фронте, — попросил Алексей.
Но секретарь обкома скупым жестом остановил его.
— Сначала расскажи бюро, как ты эвакуируешь дорогу, а затем мы ознакомим тебя с обстановкой. Почему опоздал?
Часто облизывая спекшиеся губы, Алексей коротко и не совсем связно рассказал обо всем.
Только теперь, как сквозь туман, он стал различать в тусклом освещении комнаты знакомые и в то же время очень изменившиеся лица членов бюро: осунувшееся лицо секретаря по пропаганде, прежде жизнерадостное, пышущее здоровьем, а теперь сумрачное, озабоченное — председателя облисполкома.
Докладывая о положении на новостройке, о налете на Вороничи и на рабочий поселок фашистской авиации, Алексей чувствовал, как ему становится совестно за свою растерянность, но он ничего не скрывал и говорил только правду.
Когда он кончил свой рассказ, Кирилл Петрович своим обычным ровным и тихим голосом спросил, не будет ли вопросов докладчику.
На какое-то мгновение Алексею показалось, что он присутствует на обычном мирном заседании бюро и что сейчас начнутся короткие, перемежающиеся острыми репликами и шутками Кирилла Петровича выступления.
Но вопросов не было, и секретарь обкома, продолжая бросать скользящие взгляды на Алексея, на его разорванный китель и наспех перевязанную голову, заговорил, перекладывая на столе бумаги:
— Бюро уже приняло ряд чрезвычайных решений по новостройке, которые ничуть не расходятся с мероприятиями, проведенными Волгиным. Я думаю, Волгин ознакомится сейчас с этим решением. И не стоит больше возвращаться к тому, о чем мы говорили здесь без него…
— Правильно, — отозвались тихие голоса.
— А поэтому не стоит больше задерживать остальных членов бюро, — продолжал Кирилл Петрович. — Я сам расскажу Волгину об обстановке, а вам, товарищи, предлагаю разойтись и выполнять наши решения. На этом разрешите заседание закрыть. Алексей Прохорович, ты останься…
Члены бюро заскрипели стульями. Зал заседаний быстро опустел. Алексей неторопливо подошел к секретарю обкома.
— Идем ко мне, — мягко сказал секретарь обкома и взял Алексея за руку, которая была горяча и дрожала.
Они вошли в кабинет, тускло озаренный дневным светом, скупо проникавшим со двора в низкое полуподвальное окно. Глухие удары докатывались и сюда; иногда было слышно, как торопливо трещал зенитный пулемет на крыше.
— Вишь, куда загнала нас война, — хмуро проговорил секретарь обкома и опять окинул Алексея недовольным взглядом. — Вид у тебя дикий, прямо нужно сказать.