Комендант пожал плечами.
— Как я могу знать, товарищ?..
Алексей вышел из подвала.
«Почему она должна быть именно в этом эшелоне? — думал он. — Почему я, в самом деле, предполагаю худшее?»
Он снова направился на эвакопункт, обошел переполненный людьми зал, столовую, бомбоубежище, заглянул в комнату матери и ребенка, долго и назойливо подробно расспрашивал дежурного члена горисполкома.
Какая-то сила потянула его к двери с табличкой «Детская консультация».
Ему открыла женщина-врач со спокойным, добрым лицом, та самая, которая за день до этого осматривала его сына.
— Волгина… — наморщив лоб, устало протянула она, доставая книгу записей. — Не помню… Ах, погодите… Есть… Волгина Екатерина Георгиевна… Есть…
Алексей схватил вялую руку врача, стал трясти ее, повторяя:
— Благодарю вас, благодарю… она к вам заходила? Ну, как она? Как ребенок?
Женщина-врач пристально вглядывалась в Алексея.
— Здорова. И ребенок здоров. Теперь вспомнила…
Алексей вышел из консультации с таким чувством, словно уже нашел жену, но, очутившись на улице, спохватился: «Но где же все-таки я буду ее искать?»
И вот он снова на вокзале, и пожилой комендант с воспаленными ввалившимися глазами говорит ему сиплым, безразличным от усталости голосом:
— Если ваша жена вчера была здесь, она не могла уехать. За ночь мы не отправили ни одного эшелона. На всякий случай советую справиться в пункте первой помощи. Ночью они вывозили пострадавших. Но я бы не хотел, чтобы там что-нибудь знали о вашей жене…
Да, да… Он и сам не хочет… Как можно хотеть этого? Но разбомбленный эшелон не выходит из головы, не дает покоя… Надо же увериться, что Кето не было на вокзале во время этой ужасной бомбежки. И Алексей пошел на пункт первой помощи. Это было недалеко — за углом полуразрушенного вокзального здания.
В подвале, куда вошел Алексей, слабо мерцала электрическая лампочка. В ее свете одутловатое лицо женщины в белом халате выглядело желтым, болезненным. Удушливый воздух был напитан острыми запахами лекарств. В больших черных глазах женщины застыла смертельная усталость.
Алексей напряженно вслушивался в быструю тихую речь. Да, ночью здесь были женщины… Их было много, тяжело и легко раненных. Разве всех упомнишь? Были и матери с детьми, и одна даже потеряла ребенка.
— Но ни одной фамилии я назвать не могу, ведь это было ночью, мы торопились всех вывезти, и никаких записей не велось… Пожалуй, лучше справиться в городской больнице…
Не дослушав, Алексей выбежал из подвала…
У ворот серого здания больницы стояли два запыленных санитарных автобуса. Алексей вошел в загроможденный кроватями и матрацами вестибюль.
— Вам кого? — спросил проходивший мимо пожилой врач с лохматыми, кустистыми бровями и подстриженными на английский манер седыми усиками.
Алексей сказал, что хотел бы навести справку, и назвал свою фамилию. Врач бережно взял его под руку, и этот жест сразу насторожил Алексея.
— Я ординатор больницы. Будем знакомы. Коржинский, — представился врач. — Вы, значит, муж Волгиной?
— Да, я… Откуда вы знаете… Разве вы… — начал было Алексей и почувствовал, как что-то холодеет в его груди и все приобретает в глазах страшную значительность: и мохнатые, точно приклеенные брови врача, и его подстриженные усы, и запах эфира, густо бродивший и вестибюле. — Она у вас? — чуть слышно спросил Алексей.
— Она была у нас, — вздохнул врач. Мы эвакуировали ее вчера в Минск. Не волнуйтесь… Положение ее не очень опасное…
— А ребенок? Где он? С ней был ребенок…
Ординатор опустил голову, пощипывая усы.
— Видите ли… ребенок… Ребенка с ней не оказалось… Она, конечно, очень волновалась…
Путаясь и нервничая, он стал рассказывать, как привезли Кето, какая страшная была бомбежка, и сколько было жертв, и что такого злодейства никогда никто не забудет.
Алексей плохо понимал его. Врач был очень любезен и все время поддерживал его под локоть.
— Вы не падайте духом, — успокаивал он Алексея, — Мы уже тут подняли на ноги весь город, но как трудно в такой сутолоке кого-нибудь найти! Ведь это ребенок. А сейчас и взрослые теряют друг друга…
Коржинский говорил еще что-то, но Алексей его не слушал…
Пошатываясь, он вышел из больницы.
В Минск Алексей приехал в полдень. Чем ближе к городу, тем труднее становилось ехать, и Коле приходилось подолгу стоять на перекрестках и у мостов в ожидании проезда. Отступавшие войска запруживали дорогу.