Слов голову руками, он иногда шептал:
— Катя! Катя! Очнись… Открой же глаза, родная моя Катя!
Кето приходила в себя три раза, но узнала Алексея только перед самым концом. Глаза на мгновение вспыхнули ясным, живым блеском. Серые, обожженные внутренним жаром губы зашевелились, и она произнесла:
— Алеша! Это ты? Дай мне Лешеньку…
Через минуту она снова потеряла сознание. Алексей склонился на грудь жены, взял ее маленькую руку с синеющими ногтями и почувствовал, как медленно стынет она…
Умерла Кето вечером, когда за лесом, окружавшим санаторий, заходило солнце, а над городом, по обыкновению, плыли немецкие бомбардировщики и тяжелый гул нарастал в воздухе…
Госпитальные санитары похоронили Кето тут же, в лесу, недалеко от детского санатория. Когда все было кончено и все ушли, Алексей долго стоял у свежего влажного холмика, склонив голову.
Безветренное утро разгоралось над лесом. Неподвижно стояли вокруг зеленой ровной полянки развесистые клены и липы. Сладкий теплый аромат зреющей гречихи притекал с поля. Где-то на дороге глухо урчали грузовики, к детскому санаторию подкатывали автобусы, подвозя раненых.
Алексей стоял неподвижно у могилы и спрашивал себя вслух:
— Так что же теперь делать? Что делать? — Казалось невозможным уйти отсюда, ноги не хотели двигаться. — Катя! Катя! — глухо позвал Алексей и, склонившись над земляным холмиком, снова затрясся в рыданиях.
В нем как бы оборвались все крепкие составлявшие твердость его характера нервные нити, и он, гордившийся своим умением быть сдержанным, теперь не сдерживался и весь отдался своему горю.
Послышались осторожные шаги. Алексей обернулся. Молоденькая медицинская сестра робко смотрела на него печальными светлыми глазами.
— Товарищ Волгин, вас просит к себе начальница госпиталя.
— Да, да, я сейчас…
«Я еще вернусь сюда», — подумал Алексей и пошел за сестрой.
Начальница госпиталя встала из-за стола, когда он вошел, протянула руку.
— Я не буду утешать вас… и не могу. Но живой о живом думает. Идите сюда.
Она подвела его к столику, накрытому салфеткой.
— Вы ничего не ели два дня, а может, и больше. Вам надо жить и работать.
Она откинула салфетку, налила в стакан из аптечной бутылки разбавленного спирта.
— Выпейте. Это хорошее средство.
Алексей выпил и почувствовал небывалый голод. Он машинально съел нее, что было на столе.
— А теперь идите за мной, — сказала начальница госпиталя. Лицо ее оставалось строгим и деловито-спокойным, точно она продолжала выполнять какую-то особенно важную часть своих обязанностей.
Она привела Алексея в отдельную палату, показала на постель.
— Ложитесь. Это тоже неплохо действует в таких случаях, — сказала она и ушла, как будто торопясь оградить себя от возражений.
Алексей нерешительно постоял, потом быстро разделся, лег и проспал до следующего утра. Но едва он открыл глаза, как разящая ясность всего пережитого, весь ужас утраты любимого человека охватили его душу с прежней силой.
И опять он пошел в лес и долго сидел у могилы, и горячее солнце пекло его открытую голову, и так же молчаливо и неподвижно стояли вокруг клены и липы, пахло гречишной медовой цветенью, а со стороны города доносилась пальба зениток, и в грустный благодатный аромат леса врывался противно-удушливый запах гари.
Мысль, что он должен оставить дорогую могилу, была теперь особенно мучительной. Он уходил и снова возвращался к холмику. Земля на нем уже просохла и источала терпкий запах, похожий на запах черствого, заплесневелого хлеба. За ночь здесь выросло еще две могилы, в которых рано утром закопали двух умерших в госпитале бойцов.
Было три часа, когда Алексей в последний раз дотронулся до могилы и, не оборачиваясь, прошел к госпиталю. Коля, отоспавшийся и отдохнувший, встретил его сочувствующим взглядом. Он молчал, как бы боясь сказать Алексею неосторожное слово.
— Поедем в город, — глухо приказал Алексей.
С небывалой поспешностью Коля влез в кабину, завел мотор.
Уже знакомая по другим городам сутолока эвакуации меняла облик белорусской столицы. Огромный город собирался и дальний поход. На вокзале так же, как и в Барановичах, все было окутано едким зеленоватым дымом, многие дома зияли обрушенными стенами. Прекрасное здание Дома советов пылало. Город походил на боевой лагерь.