— Уплатите штраф сто рублей. Какие у вас имеются документы? — спросил лейтенант.
— Только партийный билет.
— Так! Политический состав, — отрывисто сказал лейтенант. — Подойдите к столу номер один. Там призываются члены партии.
— Эй, товарищ! Все в порядке? — весело окликнул Алексея скуластый пулеметчик, когда он, получив документы, отходил от стола номер один.
— Все как полагается, — ответил Алексей.
— Куда назначили? — дружелюбно оглядывая своего нового товарища, осведомился пулеметчик.
— В девятую маршевую роту.
— И я туда же! Вот и хорошо. Вместе, значит? — обрадовался пулеметчик и с бесцеремонной фамильярностью ударил Алексея по плечу тяжелой ручищей.
И странно, — от этого проявления чистосердечных, товарищеских чувств на душе Алексея стало легко и свободно…
— Вас-то как зовут? — спросил Алексей.
— Копытцов моя фамилия. Василий Андреевич Копытцов, вчерашний колхозный бригадир колхоза «Путь Ильича», а с нынешнего дня — рядовой боец девятой маршевой роты, — шутливо выпучив светлые глаза и приложив к серой от пыли суконной кепке руку, бойко отрапортовал пулеметчик.
— Ну, вот и познакомились. А я Волгин, Алексей Прохорович.
Теперь оставалось только отпустить шофера Колю.
Алексей нашел его в том же дворе, где оставил.
Коля сладко похрапывал, согнувшись в кабине. Алексей разбудил его.
— Ехать будем, товарищ начальник? — спросил Коля, вскакивая и позевывая. В последние дни он спал, используя для этого каждую минуту.
— Нет, Коля. Дальше мы не поедем… Тебе придется… — волнение перехватило голос Алексея. — Тебе придется сдать машину.
Коля непонимающе, испуганно смотрел на своего начальника.
— Меня призвали в армию, и я уезжаю…
«Надо как-нибудь объяснить ему, чтобы он понял…» — напряженно билась в голове Алексея мысль.
— Я уезжаю, Коля, сегодня же. Тебе придется сдать машину и быть свободным Я сейчас напишу в городской гараж.
— Товарищ начальник… Алексей Прохорович… За какую же провинность вы меня бросаете? — растерянно забормотал Коля, и в ярко-синих его глазах блеснули слезы.
— Я тебя не бросаю, Коля. Мне нужно нынче же ехать. Ведь это армия, ты понимаешь?
— А с вами разве нельзя? Возьмите и меня с собой. Ведь вы в армии будете ездить?
Алексей усмехнулся.
— Только не и собственной машине. Какой же собственный автомобиль у бойца в армии? Ты уж поезжай, брат. Поезжай домой. Тебе, кажется, и Сталинград?
— Точно, в Сталинград, — на лице Коли все еще отражалось горькое сожаление и недоумение.
— Вот и поезжай в Сталинград, — мягко посоветовал Алексей и, торопливо написав на бланке управления новостройки препроводительную в гараж, вручил Коле.
— Да, кстати, вот тебе и деньги на дорогу. Возьми…
— Спасибо… Так, значит, можно домой ехать? — грустно спросил Коля, держа в руке бланк и деньги.
Алексей обнял совсем растерявшегося Колю за плечи, пожал ему руку, подтолкнул к кабине.
— Ничего, брат, еще увидимся. За службу спасибо. Желаю тебе благополучно доехать домой.
— Вам тоже, — ответил Коля и вдруг отвернулся, стал сморкаться; вытирая рукавом глаза, полез в кабину…
Возвращаясь в военкомат, Алексей думал:
«Как я мог объяснить ему? Ведь я и сам не знаю, как это произошло».
Той же ночью эшелон с мобилизованными увозил Алексея Волгина в один из верхних приднепровских городов, где формировались новые воинские части.
Прошел месяц. Алексей Волгин проходил военную подготовку перед отправкой в действующую армию. Он был назначен политруком в стрелковую роту.
Многое изменилось в облике Алексея за этот месяц. Он похудел, окреп, его прежде рыхловатая, начавшая полнеть фигура стала собраннее, подтянутее. На лицо лег крепкий солдатский загар; огрубелая, как ремень, коричневая кожа туго обтягивала скулы; брови выцвели, в глазах появилось выражение суровой сосредоточенности. Коротко остриженная под машинку голова там, где не прикрывала ее пилотка, выгорела на солнце, как сенокосная стерня в засуху, на кудельно-светлых висках почти неприметно для глаза обозначились первые седеющие волосы.
Военная напряженная жизнь целиком захватила Алексея. Тысячи обязанностей легли на его плечи. Множество самых различных людей окружало его. Их трудная солдатская жизнь стала его жизнью, их заботы — его заботами. Но одна, самая большая забота, тяготившая многих людей в то время, — забота о судьбе земли, вспоившей и вскормившей их, лежала и на душе Алексея, перед ней отступало и меркло все остальное.