И лишь ночной порой, когда Алексей оставался наедине с собой, все пережитое представало перед ним с прежней ясностью.
Маленький холмик на лесной полянке вставал в его воображении. Алексей тихо стонал, скрипел зубами и плакал…
Он написал письмо домой старикам и старшему брату Павлу о вступлении в армию, но ни одним словом не обмолвился о смерти Кати, об исчезновении сына.
Написал и наркому пространное объяснение, в котором очень туманно и горячо приводил обстоятельства своего самовольного вступления в армию, но не послал письма, а хранил при себе до какого-то еще не известного удобного случая, когда можно будет (так думал Алексей) каким-нибудь полезным поступком искупить свою невольную вину.
Но чем дольше он оставался в армии и глубже погружался в новую работу, тем менее значительной казалась ему его вина, и само письмо, которое он иногда перечитывал, теряло в его глазах смысл. Мало-помалу он совсем забыл о нем, как будто никогда и не писал его и никогда не был начальником крупного строительства.
Скоротечные дни лета гасли над опаленной землей, как сухие зарницы. Пламя войны подвигалось на восток.
Незаметно наступил день, когда воинская часть Алексея, заново укомплектованная и вооруженная, отправлялась из тихого городка на фронт. Фронт лежал по Днепру, и эшелон только одну короткую ночь находился в пути, а под утро уже стоял на промежуточной, затерянной в лесу станции и выгружался.
В небе все время кружили вражеские разведчики, и выгрузка проводилась с предельной быстротой. Выйдя из вагонов, подразделения строились и, не задерживаясь ни на минуту, уходили в лес. Состав порожняка уходил в тыл, а вместе него подтягивался новый эшелон, выгружал танки, орудия, боеприпасы и свежие пехотные части.
Рота Алексея только что вышла из вагонов, и в это время подошел другой поезд. Из него, стуча ружьями и звеня котелками, словно горох, посыпались пехотинцы, выстраиваясь тут же, на железнодорожных путях.
Алексей стоял в сторонке, с безотчетным волнением и любопытством осматриваясь по сторонам, прислушиваясь к протяжным глубоким вздохам земли, доносившимся откуда-то из-за леса.
Из теплушки, перекликаясь необычными в грубом шуме высокими мальчишескими голосами, выгружалась группа девушек — сестер медсанбата. Санитары выбрасывали из вагона на рельсы носилки, с платформы съезжал огромный крытый грузовик.
— Быстрей! Быстрей! Пошевеливайся! — кричал командир медсанбата, нетерпеливо бегая у вагонов и поглядывая на небо.
Алексей следил за работой девушек, и вдруг взгляд его остановился на одной. Что-то неуловимо знакомое было в ее гибкой, тонкой фигуре, в ее живых, энергичных движениях, когда она подхватывала носилки и бегом тащила их в лес. Два раза Алексей издали увидел неясные, но чем-то поразившие его черты девичьего лица, развеваемые ветром, выбивавшиеся из-под пилотки темнорусые волосы.
— Живей! Живей! — командовал командир медсанбата.
Девушка подошла к командиру и, получив какое-то приказание, повернулась лицом к Алексею.
Алексей изумленно вскрикнул, придерживая болтавшуюся на боку полевую сумку, бросился навстречу. Девушка увидела его, остановилась, широко раскрыв глаза.
— Танюшка! — позвал Алексей.
Таня все еще не узнавала брата.
— Ты… ты…. — бормотала она, и вдруг лицо ее побледнело, она пронзительно вскрикнула:
— Алеша! Алеша! — и повисла на его шее.
Они осыпали друг друга бессвязными вопросами, обнимались, смеялись и плакали.
Командир медсанбата удивленно смотрел на них.
— Как ты? Откуда? Да что же это такое? Да не может быть! — восклицали они, перебивая друг друга и все еще не веря этой встрече.
— Как ты попала, Таня, в армию? Когда ты успела? А как же институт? Ведь я ничего не знаю…
— А ты как? Политрук… Ох, боже мой… — Алешка, милый! Да я ни за что не узнала бы тебя в военной форме. И какой ты стал… И лицо не такое. А здесь Тамара… Тамару помнишь? Тамара! Тамара! — кликнула она.
Тамара подбежала к ним, всплеснула руками и онемела от изумления…
Коротки фронтовые встречи, но еще короче была эта встреча на безвестной прифронтовой станции. Рота Алексея уже построилась и втягивалась в лес. Медсанбат тоже почти заканчивал выгрузку.
— Где же ты? В какой части? — жадно всматриваясь в лицо брата, сверкая глазами, казавшимися еще более яркими на смуглом огрубевшем лице, спрашивала Таня. — Где Кето? Где ребеночек? Живой, здоровый? Куда же ты их отправил? К нам, домой, или к матери?