Все-таки простыл.
Медленно, временами опускаясь на четвереньки, я двигаюсь вперед. Мимо печи, которая окончательно и бесповоротно затухла. Это плохо. Несмотря на летнюю теплынь, в избушке прохладно, и меня нещадно трясет.
Так... Первым делом дрова. Наклонившись к деревянному ящику, я едва не оказался внутри. Перед глазами поплыло, а в голове взорвался фейерверк. Кое-как восстановив равновесие и выслушав советы Троих-из-Тени, я рассмотрел нечто, появившееся там, где его раньше точно не было. Поскольку там ничего не было.
Я сфокусировал взгляд на заинтересовавшем меня предмете. Это был воткнутый в стену нож с рукоятью, покрытой занимательной резьбой. Нашли куда метать, сволочи!
Действуя скорее интуитивно, чем сознательно, я протянул руку и выдернул нож. В тот же миг стальное лезвие начало деформироваться, и вот уже я держу в руках деревянную ручку, с которой капают на пол капли черной крови.
Каким волшебством можно объяснить превращение у меня на глазах стали в жидкость? Может, я брежу? У меня лихорадка, и воспаленный мозг рисует невероятные картины?
Но трупы убитых мною собственноручно минотавров по-прежнему загромождают мою светлицу. Развалились тут, уроды!
Хорошо, что после вчерашнего у меня в желудке не осталось ничего, даже желчи, а то меня бы вывернуло снова.
Бросив рукоять растаявшего ножа в печь вслед за дровами, я плюнул на конспирацию и полез в тайник за спичками, которые, как ни странно, при переходе из одного мира в другой не трансформируются и не исчезают. На них остается не только сера, но даже надписи на коробке.
Осуществить задуманное мне не удалось. Что-то затрещало, запищало и в облаке пыли появилось на свет из-за печи.
Когда пыль осела, моему взору предстало что-то серое, пушистое. Ну конечно, это был домовой Прокоп. Он звонко чихнул и принялся отряхиваться, пытаясь одновременно сообщить мне последние новости.
– ...тут эти хмыри подвалили, я, понятное дело, чую – великий шухер грядет, а Васька давай шерсть на груди рвать... – От быстрой речи Прокопа у меня загудело в ушах, а от поднятой пыли засвербело в носу, так что остаток его монолога я слушал, то и дело чихая. – ...повязали котяру, но он даже связанный отомстил – струю пустил... пчхи!.. а этот хмырь гнет свое: «Где ваш бугор?» Видно, крепко вы их взд... пчхи!.. нормально? И лицо бледновато...
– Где? – с трудом раздвигая запекшиеся губы, просипел я. – Где Васька?
– В погребе. В мешке бросили.
– Освободи его и растопи печь... пчхи!.. а я прилягу.
– Приляг, приляг. А то и вправду очень бледен ликом... Как бы хворь не приключилась... А я мигом.
Домовой шустро шмыгнул во двор – освобождать кота, а я, несомый за шиворот обитателями тени, лишь переставлял ноги, чтобы движение хоть немного походило на ходьбу.
Раздевшись, я окунул голову в кадушку с водой и слегка размазал грязь.
Дурно пахнущее покрывало полетело на пол, а я нырнул под пуховое одеяло и, натянув его до самого подбородка, принялся выбивать зубами дробь.
Ослабленный организм тотчас провалился в неспокойную дрему, наполненную кошмарами. Стоит только немного задремать, как перед взором мелькает то опускающееся на мою шею лезвие меча Правосудия, то черные провалы на месте вырезанных для глаз дыр в колпаке палача, а то и толпа зевак, гудящая в предвкушении зрелища.
Насладиться даже таким покоем мне не дали.
Безжалостно меня растолкав, Васька, изрядно потрепанный во время пленения, но не утративший командирские замашки, сунул мне под нос плошку какого-то пойла и приказал:
– Пей!
– У-у-у – не буди.
– Подъем!
– Спа-а-ать...
– Да просыпайся же ты.
– Отстань! – Я попытался повернуться к стене лицом.
– Пей и можешь спать.
– Как ты меня достал.
– Пей!
– У-у-у...
– Пей! – Кот-баюн настойчиво ткнул мне плошку в губы.
Не имея ни сил, ни желания спорить с ним, я сделал глоток.
Бульон. Почти горячий.
– Глоточек за маму, глоточек за папу.
– Я не ребенок.
– Да и я не твой папа, – парировал Васька и поднес плошку для следующего глотка.
С горем пополам одолев бульон, я почувствовал, как живительное тепло заструилось из желудка по кровеносной системе во все закоулки организма.
– А теперь спать, – решил я.
– Нет, – уперся кот.
– Отвали.
– Ах так! Ах вот ты как! Да я!.. Я для него... а он! Ну и Перун с тобой! Скоро появятся дружки тех тварей, которых ты убил, они уж точно разбудят без лишних усилий.
Бросив взгляд в светлицу, я с облегчением увидел свежевымытый пол и всякое отсутствие трупов.
– Но где я спрячусь?
– Это, конечно, проблема... но оставаться здесь нельзя ни тебе, ни нам. Правда, Прокопушка?
– Дело баешь, нужно линять.
– Куда? – без надежды на ответ поинтересовался я. – За мою голову, наверное, уже награду назначили.
– А то... – с какой-то непонятной гордостью кивнул Василий. – Можно в глушь уйти, пересидим там, Прокоп с тамошним хозяином договорится, с лешим они вроде как родня, хоть и не близкая, а так – сбоку припеку.
– Не могу я идти – заболел.
– Хворь мы твою излечим, не тревожься, пустим дурную крови – и готово! – можно снова в бой.
– Мне б аспирина...
– Ну, клизму тоже дело.
– Зачем?!
– На всякий-який.
– Спасибо.
– Всегда рады.
Из светлицы раздалось громкое шипение, и кот с криком: «Зелье сбежало!» – бросился к печи.
Домовой поправил одеяло и сердобольно вздохнул.
– Вы, хозяин, не келешуйте, мы не слиняем от вас в трудную минуту. Я вот способ знаю, народный: берете десяток крысиных хвостиков и пучок вороньих перьев...
Досказать рецепт Прокоп не успел, вернулся кот-баюн с чашкой дымящейся жидкости и бодрым голосом предложил выпить «сей напиток чудесный».
– Что это? – спросил я.
– Микстура.
Я понюхал. Действительно, пахло травами и лекарствами.
– Надеюсь, не из мышиных хвостиков? – пошутил я, делая глоток.
– Конечно нет, – успокоил он меня. Подождал, пока я допью, и пояснил: – Из грибов и трав.
– Каких? – Сердечко мое нехорошо заныло, предчувствуя дурное.
– Разных.
– И грибов?
– Само собой... самых лучших, с огромными такими красными шапками в белый горошек.
– А... ты... мухоморами меня напоил?
– Ага. Ими, родимыми.
– Ш-ш-шкуру с-сниму! – борясь с резко нахлынувшей сонливостью, пригрозил я. Изображение окружающего мира подернулось мутной пеленой и принялось раскачиваться, словно маховик ходиков – «тик-так».
Последней здравой идеей, промелькнувшей у меня в голове, было – надо поскорее бежать из этого мира, пока эти дружественно расположенные лекари-самоучки не довели меня до гробовой доски. Если уже не поздно.
Собрав в кулак всю свою волю и удерживая мутнеющее сознание, я принялся лихорадочно действовать. Откуда только силы взялись?
Отправив домового и кота кормить коней, я при помощи Пусика и Гнусика, молча делавших свое дело, спустился в подвал и закрыл за собой дверь.
Извини, Прокоп... извини, Василий...
Превозмогая тошноту и головокружение, я двинулся к двери с надписью «РОДИНА МОЯ. СОВРЕМЕННОСТЬ». Удивительная легкость охватила тело, но одновременно навалилась поразительная истома. Хочется лечь и плюнуть на все. Но нельзя...
Не издав ни звука, дверь отворилась, и я вошел в белую комнату.
Постоял немного, кажется, лишь миг, но, может, и час или больше, поскольку время сошло с ума вместе со всем остальным миром.
Вырывая взгляд из белой стены, словно ботинок, завязший в жидком битуме, я с трудом сообразил, где, собственно, нахожусь и зачем.
Взгляд сполз на дверь, и тело двинулось вперед, ведомое невидимой силой.
Момент движения из комнаты телепортатора (или что там бросает меня из реальности в реальность?) к люку, закрывавшему лаз из подвала, я не помню. Помню крики чаек над головой, дикий вой земляных червей, стенающих в земной тверди подо мной, игриво подмигивающий глаз, появившийся прямо в воздухе на манер улыбки Чеширского Кота... Нужно будет спросить у Василия, не знаком ли он с Кэрроллом, может, и его отварами лечил?