Весь рассказ походил на информативный доклад. И ничего более. В голосе Дэша, кроме уважения проскальзывало очень мало эмоций. Элизабет раньше думала, что люди, которым она доверяла, были ее друзьями. Что те, о ком она заботилась, также за нее волновались. Она действительно их любила. Открыто проявляя свои чувства. Никогда не подвергала сомнению их искренность или преданность. Но затем Элизабет быстро поняла, что у нее возникли разногласия даже с теми, кого она знала с детства.
И все же, Дэш направлялся к мужчине, с которым воевал бок о бок, и был уверен в его преданности, делая ставку на честь Майка. Элизабет не видела в этом решении особого смысла.
— Как ты можешь быть так в нем уверен? — самый большой страх Элизабет — это предательство, которое могло стоить жизни ее ребенку. — Ты доверяешь этому мужчине жизнь Кэсси.
— Я бы доверил ему и свою собственную, — Дэш скользнул по ней мрачным взглядом. — Ты не провела с этим мужчиной год в аду и поэтому не имеешь о нем никакого представления, Элизабет. Майк хороший человек. И он нас не подведет.
— Ты ожидаешь от меня, чтобы я просто поверила твоему слову, — она говорила тихо, так как понимала, что на заднем сиденье все еще не спала Кэсси. Элизабет до сих пор терзали угрызения совести за то, что ее внутренний будильник сегодня не сработал, позволив ей проспать, и Дэшу пришлось будить их обеих. Ей требовалось выяснить все аспекты происходящего.
— Фея сказала, что все будет хорошо, мамочка, — пробормотала Кэсси мягким и успокаивающим голосом.
Элизабет закрыла глаза, из-за ноющей боли, возникшей в груди. Как же она желала, чтобы фея Кэсси, кто бы это, черт возьми, ни был, поговорила с самой Элизабет. Но с другой стороны, эта волшебная нимфа начинала ее беспокоить. Два дня назад, когда они поднимались из подвала в свою квартиру, Кэсси прошептала Элизабет, что фея не хочет, чтобы они возвращались в комнату.
«Пожалуйста, мамочка. Фея говорит оставаться здесь. Ждать. Я не хочу туда идти».
Как Кэсси смогла почувствовать, что их обнаружили преследователи?
Элизабет знала, что у детей более обостренное восприятие окружающего мира. Когда они становились старше, это проходило. Умение видеть и чувствовать вещи, которым многие взрослые уже не предавали значения. Может быть, эта выдуманная фея была лишь способом объяснить Элизабет то, что видела сама девочка?
— Передай фее от меня спасибо, Кэсси, — Элизабет бросила взгляд между сиденьями и ободряюще улыбнулась маленькой девочке. — Просто маме нужно было развеять последние сомнения. Ведь у взрослых нет фей, которые подсказывают им направление.
Кэсси посмотрела на нее с поражающей серьёзностью.
— Но ты же можешь обратиться к моей фее, мамочка. Я обязательно передам тебе все, что она думает.
И что же Элизабет ответить на это утверждение? Кэсси еще никогда так ее не удивляла.
— Спасибо, милая, но сейчас маме нужно нечто большее, чем простые заверения феи. Ладно? — она старалась говорить мягко, чтобы не ранить чувства малышки. Элизабет не хотела, чтобы Кэсси ощущала, будто ее мамочка давно потерял веру в эту фею.
— Я все понимаю, мамочка, — Кэсси откинулась на спинку сиденья, и в темноте сверкнула ее белоснежная улыбка. — Тогда обсуждай с Дэшем все, что тебе нравится. А я точно знаю, что все будет хорошо.
Элизабет резко повернулась обратно к лобовому стеклу и сжала кулаки. Снегопад так и не прекратился, хотя был уже не таким сильным как до этого. Пустынная проселочная дорога сливалась с окружающим пейзажам, оставляя лишь небольшой намек на то, что называлось шоссе.
Элизабет ненавидела неизвестность. Отсутствие уверенности. Она не знала владельца этого ранчо, бывшего агента ЦРУ, к которому Дэш их вез. Не знала самого Дэша. Но была вынуждена доверять, потому что у нее не оставалось другого выбора.
— Почему ты до сих пор не веришь мне, Элизабет, хотя и отправилась со мной в такую даль? — наконец спросил Дэш. — Ты могла бы скрыться еще тогда, когда я отправился в душ. Предпринять хоть одну попытку к побегу. И уверен, ты бы так и поступила, если бы чувствовала необходимость. Так почему нет доверия?
Голос Дэша был нежным. С темными и требовательными нотками, хотя преобладающая мягкость успокаивала Элизабет и уводила от грани нервного срыва.