— Да ничего.
— Давайте устроим ее на боку и чем-нибудь подопрем. Она лучше отдохнет, если не нагружать рану.
Люкан вскочил на ноги, потому что отчаянно хотел занять себя делом… и все же, на короткое мгновение кладовая показалась ему черной дырой, в которой он не мог собрать мозги в кучу. Но потом он подошел к раскладному столу и взял сверток ткани, простыни вроде. По еще одному чудесному стечению обстоятельств ткань оказалась чистой.
— Подойдет?
— Да, — ответила Надя. — Подложи к ее пояснице. Она слишком слаба, чтобы держать позу самой. Я введу катетер, но у меня нет доверия к стеклянным бутылкам, которые я нашла. Я простерилизую еще воды, сделаю все, чтобы она смогла сама заменить сосуд, даже если придется разбудить ее.
Соорудив для Рио подпорку, Люкан отступил назад.
— Я должен уйти на перекличку.
Капюшон резко повернулся в его сторону.
— Да, ступай, если хочешь защитить ее. Я не хочу привлекать внимание, а если тебя начнут разыскивать, они могут заявиться сюда.
— А ты? Что, если ты понадобишься…
— Если ты сможешь позаботиться о нем, — она кивнула вдоль ряда коек, — То я смогу позаботиться о ней. И никто не станет искать меня на перекличке. Я должна благодарить Деву-Летописецу за странные предрассудки Палача.
— Сейчас я уйду.
Но он нескоро смог заставить себя тронуться с места. И он не смог попрощаться с Рио.
К слову о предчувствии. Казалось, если он произнесет это слово вслух, то обречет ее на смерть. Вроде того.
Дурь какая.
Миновав полки и шкафы, Люкан толкнул дверь в подвальный коридор и запустил уставшую руку в волосы.
Он сам многого не понимал о происходящем. И частью этой головоломки стал тот факт, что в действительности у него с Эйпексом оказалось кое-что общее.
У обоих были теперь те, чья судьба их заботила.
А это — плохие новости в исправительной колонии.
Глава 20
В особняке Братства Черного Кинжала царила тишина, все влюбленные пташки разлетелись по своим гнездам, не было видно ни души…
Не считая одной конкретной, чья кожа сейчас буквально съёживалась. Чьи кости изнывали. Чье тело требовало подпитки, не связанной с воздухом, водой или едой. Или кровью.
Вишес стоял в бильярдной, один возле бара, кружа… кружа… стакан с «Грей Гузом»… рукой в перчатке. Губы были приоткрыты, и он дышал через рот.
Выдох. Выдох. Выдох.
Пот выступил на лбу, и он вытер его в несколько взмахов руки, которой словно завладел тик. Грудные мышцы под майкой охватил спазм, мышцы пресса подрагивали. Время от времени голова дергалась то влево, то вправо, верхняя часть позвоночника похрустывала.
Он закрыл глаза и прислушался к реву в своей голове. Слишком много мыслей. Слишком много энергии от эмоций, которые он отказывался обдумывать. Обсуждать. Признавать в принципе. Подняв веки, Ви проверил время на телефоне. Топнул ботинком… и пожалел о созданном шуме. Последнее что ему нужно — чья-то компания.
Он бы подождал в Яме, но был слишком на взводе.
Посылая молитву своей матери, которая давно оставила мир живых, он надеялся на то, что Лэсситер не заявится в бильярдную. В фойе. В гребаный особняк.
Прошу, Дева-Летописеца во всем своем сиятельстве, если ты когда-либо любила меня, а ты не любила, я знаю, но все же, не позволяй этому падшему ангелу…
Повернув телефон экраном вверх, Вишес снова посмотрел на время. Потом поднял стакан, приставил к губам, раскрыл рот… запрокинул голову. Он залпом выпил три дюйма водки, напиток обжег пищевод на своем пути в желудок.
Не помогло с потоотделением. Он снова провел по брови…
Дзынь!
Ви едва не выронил стакан, когда вскидывал телефон. Открыв единственное сообщение, он увидел то, что хотел увидеть, то, что ему было нужно увидеть.
Простую точку, без всего.
.
Он сделал еще один глоток, допивая остатки на дне. Потом отставил стакан в сторону, обхватил гранитную столешницу обеими руками и согнул руки в локтях. Сместив вес, он напряг мускулы плеч, затем размял всю спину до поясницы. В теле разошлось тепло.
Его член за ширинкой штанов воспрял. Затвердел. Оттолкнувшись от столешницы, Ви развернулся и пересек комнату. По пути на выход он врезался бедром в бильярдный стол, и боль заставила его член запульсировать в такт сердцебиению.
В главном фойе Вишес в полном молчании пересек мозаичную яблоню в самом цвету на полу, поглядывая вверх, по красной ковровой дорожке на лестнице, в сторону открытых дверей в кабинет Рофа. Издалека доносились разговоры додженов в кухне, кто-то где-то пылесосил, вой «ДастБастера» звучал как симфонический концерт для его ушей. После Последней Трапезы уже все убрали, а до Первой еще было время, и простой доджены посвящали сну. Тем не менее, Фритц установил такой график сменности, чтобы кто-то всегда был под рукой.