Я говорю спокойно и отчетливо, и в душе у меня нет ни намека на боль или внутреннюю борьбу. Да их и в самом деле нет! Я говорю Ирине с подчеркнутой вежливостью:
— Прощай!
Она, кажется, хочет тоже что-то сказать, но молчит, и только слезы катятся по ее щекам.
— Мне, правда, очень грустно, — с комедиантской ужимкой склоняю я перед Воробьевым голову в полупоклоне.
А на горизонте появляется узенькая светлая полоска. Светает.
Глава XVIII
Через тройку недель после юбилея Понько, за обедом я обращаю внимание на Савельева, который что-то горячо доказывает остро и зло глядящему на меня из-под нахмуренных бровей, как из-под забора, Коваленко. Широкоплечий, черноголовый, с крепкими, как металлический трос, мускулами, этот парень впечатляет своим видом.
Поев, я бегу на кухню в поисках Евстратова и нахожу его в посудомойке. С выражением страдания на интеллигентом лице он очищает алюминиевые миски от остатков пшенной каши.
— Земеля! — кричу я от волнения. — Не нравится мне суетливость отдельных личностей!
И, поскользнувшись на жирном полу, чуть ли не насаживаюсь на нож, который торчит лезвием вверх, застряв в сливной решетке.
Евстратов кидается ко мне, помогает встать и, не заметив ножа, тараторит:
— Я сам уже второй день над этим думаю. С чего это вдруг зашевелились Савельев с Коваленко.
Я вытаскиваю нож из сливной решетки и бросаю его в мойку.
После вечерней поверки и отбоя Сема, поводя крысиным носом, демонстративно обходит казарму, словно что-то вынюхивая, и скрывается за дверью. Я соскакиваю с кровати и босиком, чуть приоткрыв дверь, проскальзываю в коридор. Прячась за углом и прижимаясь к стене, я пробираюсь к лестничной клетке и вижу старшего лейтенанта Воробьева, Савельева и Коваленко. Они о чем-то яростно спорят или договариваются. Накал их разговора настолько высок, что лица их вздуваются от ярости и напряжения.
Я застываю от ужаса. Холодная, ясная, как утренний луч, мысль пронизывает меня: «Это обо мне! Это мои враги!»
В субботу, когда я смотрю кино, раздается крик:
— Якушин на выход!
Наступая в темноте на чьи-то ноги, я выбираюсь из зала. Дежурный по клубу говорит:
— Вас какая-то дамочка видеть хочет. В деревне ждет, у разрушенного храма. На КП вас пропустят.
Такое достаточно свободное посещение военнослужащими села ничуть не удивительно для нашего подразделения. По тем или иным поводам каждый из солдат, в том числе и я, бывает в деревне хотя бы раз в неделю — и с увольнительной, и без нее, по приказу старшины или взводного. Хозяйственная деятельность любого войскового подразделения, располагающегося в населенном пункте, традиционно своей пуповиной срастается с местным крестьянским хозяйством. И каждый день нашему командованию и правлению колхоза приходится решать задачи по доставке продуктов в часть, техническому обеспечению полевых работ, людским ресурсам и так далее.
«Неужели до такой степени взводный девку запугал, что та теперь только в деревне встречи и назначает», — думаю я об Ирине.
Стоит тихий безоблачный вечер. Я прохожу через КП и метров через двести вхожу в село. Храм на холме. Я поднимаюсь туда по стершимся каменным ступеням, и передо мной открывается широкий простор, освещенный лучами догорающего заката. Картина необычайной красоты. Солнце вот-вот скроется за лесом; запад горит золотом, по которому горизонтально тянутся легкие пурпурные и алые полосы.
Я обхожу серые, еще достаточно прочные стены заброшенного храма, но никого не нахожу. И решаю подождать минут пятнадцать. «Когда это женщина являлась на свидание вовремя», — говорю я сам себе и через открытые массивные двери вхожу в храм. На полу то там, то здесь валяются осколки битой посуды, сломанные пластмассовые игрушки, порванные тряпичные куклы, свистульки и рожки.
«Видно, здесь был какой-то цех по изготовлению игрушек или склад», — думаю я и, выбрав место почище, сажусь на пол, прислонившись к стене. Вдруг раздается шорох. Холодок пробегает по моей спине. Я поворачиваю голову на звук и вижу в воротах трех человек в рабочих комбинезонах и белых капюшонах с разрезами для глаз. Один громила под два метра, второй, наоборот, метр с кепкой, ну а третий — середнячок. В руках у них биты для игры в городки. Они делают еще несколько шагов и останавливаются метрах в пяти от меня. Я поднимаюсь и молча смотрю на них. Они разглядывают меня так же молчаливо и пристально. Их намерения ясны без слов, и это в какой-то момент вызывает во мне парализующий страх и чувство беспомощности. Но в таком состоянии я нахожусь только миг. В следующую секунду, сунув по московской привычке руки в карманы, я иду им навстречу.