После первого отделения мы сидим за столиком в буфете и едим мороженое. Играет музыка. Андрей, улыбаясь, говорит:
— Вкусное мороженое.
Из цирка мы едем сразу на Можайку. Родители и братья расспрашивают нас, как мы провели выходной день. Отец интересуется моей работой и остается очень доволен, когда я ему говорю, что у меня все ладится.
Вернувшись домой, я застаю у нас в гостях тещу. Она без комплексов, одевается так, как ей нравится, оценивает все по-своему и говорит, что думает. Надежда Ивановна полулежит на диване, а Марина быстро собирает привычный для меня ужин.
— Чтой-то ты мужика постом держишь? — скептически глядя со своего ложа на стряпню дочери, говорит теща. — Хоть бы выпить поставила. — Надежда Ивановна поднимает голову и озорно подмигивает мне. — Гляди, Марина, Генка-то у тебя позеленел. Ты его мясом-то хоть кормишь?! Молчишь! А орехи грецкие, молоко, творог даешь? Он у тебя не дитя и не больной? Я правильно мыслю, а, зятек? Я, бывало…
— По-разному бывало, мама, — раздраженно останавливает ее Марина. — Я нагляделась, хватит!
— А что?! — возмущается Надежда Ивановна. — По мне, был бы здоровый, огонь-мужик бы был! У меня вон сколько девок! Не ты одна, телка бездушная! Ну, какая ты жена?!..
— Перестань, мама! — сверкает глазами Марина.
— Молчу, молчу, — успокаивает теща дочь, которая уже закипает.
Но молчания ее хватает не более чем на две секунды. И Надежда Ивановна начинает новую тему:
— Вот ты, дочь, жизнь по плану строишь. Ищешь выгоду? — Надежда Ивановна встает с дивана и пересаживается на стул поближе ко мне, как к потенциальному ее защитнику. — Ты хочешь жизнь рассчитать. А жизнь-то, детка, одна и, ой, какая короткая! Прожить ее надобно, как песню спеть. А она рассчитывать? Ты, Ген, под Маринку не подлаживайся! — поворачивается ко мне теща вместе со стулом. — Не давай ей большой воли. Ну да ладно! Зятек, двигайся, родной, ко мне поближе! Не бойся, не укушу. Теща у тебя бо-о-гатая! Зятя угощать будет! — Надежда Ивановна с усмешкой смотрит на Марину. — Зятя угостить мне дочь не может запретить! А попробует хоть слово поперек сказать, так я!.. Спасибо тебе, что взял ее! Спасибо тебе! От еще одной хоть освободил. Теперь и я найду какого ни есть мужика…
— Мама, ты наконец перестанешь или нет! — не выдерживает Марина.
Теща хмелеет и размякает. Сидит, смотрит на нас, блаженно улыбаясь. А потом, обняв разом обоих, пронзительно запевает. Марина безразлично подтягивает.
Я будто играю с тещей в одну игру: пою с ней, хохочу и восторгаюсь ее высказываниями. Правда, хмель меня уже берет, несмотря на то, что пью я осторожно. А Надежда Ивановна продолжает меня угощать, и я никак не могу понять, почему жена не веселится вместе с нами — ведь она похожа на свою мать в главном, в неизбывной уверенности в счастливом будущем.
Когда Надежда Ивановна уходит, я ложусь на диван и вдруг вижу звезду. Яркая, будто лампа, она висит в небе, окруженная легким серебристым облачком. Она танцует, выписывая немыслимые фигуры. И тут сквозь стекло окна просовывает голову богиня Макошь:
— Лора умирает! — и тут же исчезает.
Я не верю в эти дурацкие видения, сны и прочую чепуху, но что-то заставляет меня на следующий день вскочить ранним утром и мчаться в больницу Склифосовского. И там вчерашнее видение подтверждается. Врач вручает мне предсмертное письмо Лоры со словами:
— Тяжелые травмы у Комалетдиновой были. Очень хотела видеть вас! До самого последнего момента ждала, надеялась…
На улице я разворачиваю записку и читаю: «Гена, я как только тебя увидела, подумала, что знаю тебя всегда. Знаю тебя с самого раннего детства, когда мы жили еще на нашем хуторе в лесу. И почему-то я особенно хорошо помню, как мы стояли вместе с тобой на коленях перед иконой Пресвятой Богородицы. Как хорошо нам там было. Не расстраивайся и ни о чем не жалей. Я знаю, что ты женился, и слава Богу! Тебе ведь нужна настоящая жена, а не такая…
Прости меня, а я тебя уже давно простила, хоть ты и ни в чем передо мной не виноват. Самое главное. Ты должен знать, что я Кречетова Лариса Ивановна. Кроме тебя, у меня близких нет, и хоронить меня придется тебе. Похорони меня по православному обряду как русскую. Целую. Кречетова Лариса. Жалко, что при жизни не удалось тебя поцеловать».
Скомкав и сунув в карман записку Стопарика, я упираюсь лбом в стену больницы и в бессилии рыдаю, как ребенок. Выплакавшись, я вытираю слезы, хватаю такси и мчусь на швейную фабрику к Юлии Потаниной, которая все еще комиссарит. Влетаю в комитет комсомола и кричу: