Как в тюрьме.
Но Лука кажется совершенно спокойным, когда подходит к стеклянному бару и наливает нам напитки. Он смотрит на меня.
— Водку? — спрашивает он.
Он произносит "водка" как "вод-каа".
Я и забыл, как шикарно он звучит, его слова тянутся ленивыми, тягучими слогами, почти носовыми.
— Да.
Он поднимает бледную бровь. — Все еще, старина?
— Я человек привычки.
Он сухо смеется. — Но не сегодня — раз уж ты пришел ко мне.
Луке не нужно говорить то, что он хочет сказать: что он точно знает, сколько раз я возвращался в Англию с тех пор, как мы все покинули Спиркрест, что он следит за каждым моим визитом, что он также знает о моих коротких визитах в Японию, чтобы увидеться с Севом и его Анаи. Однажды я встретил Эвана и его девушку Софи в Лондоне, чтобы выпить, и официант в ресторане принес нам бутылку самого дорогого вина, любезно предоставленного мистером Флетчер-Лоу.
Лука хочет, чтобы мы знали, что он следит за нами.
Я пожимаю плечами и подставляю подбородок в его сторону. — Налей мне то, что ты пьешь.
Он наливает два бокала из бутылки, которая, я уверен, стоит больше, чем все мое существование. Он протягивает мне бокал, и мы садимся на его угловатые кожаные диваны, уставившись друг на друга через стеклянный стол размером больше гроба.
— Ну, и как ты поживаешь, кастет? — спрашивает он, потягивая свой напиток и ухмыляясь мне через ободок своего бокала.
— Это ты мне скажи, Флетч.
Лука отпускает довольный смешок. Смех не звучит нормально из его горла, и никогда не звучал. Он выходит презрительным и неискренним, холодным, как раскалывающийся лед.
— Судя по всему, — говорит он, — ты много занимался тем, что бил черепа для своего отца и его сомнительного друга, прячась в своей холостяцкой квартире в Чертаново, и зашел в тупик в своих поисках. — Его ухмылка расширяется, но рот похож на улыбку примерно так же, как нож. — Насколько далеко я зашел?
— Не так уж и далеко, — говорю я ему. — Ты даже не упомянул, в какую видеоигру я играл или какого цвета мои боксеры.
Он ухмыляется. — Наверное, в какую-нибудь драконью игру, и, скорее всего, черные.
— Ты так хорошо меня знаешь.
— Ты так же предсказуем, как кривые кости.
Я откидываюсь назад и кладу ногу на одно колено. Устраиваюсь поудобнее; я не получу того, за чем пришел, не договорившись. — Раз уж я такой предсказуемый, может, скажешь, зачем я здесь?
— Полагаю, ты здесь, чтобы заключить сделку с дьяволом. — Лука смотрит на меня неподвижно, едва моргая. — Что бы ты ни искал, ты старался держать руки как можно чище, но теперь ты готов их немного запачкать.
— Они и так были грязными, — говорю я ему. — И останутся грязными. Ты знаешь, чем я занимался. Ничего чистого в этом нет.
— Нет, конечно. Ты сделал то, что должен был сделать, Кав — и не всегда. Но у тебя все еще есть свой кодекс чести. — Он делает глоток своего напитка и сглатывает с прямым лицом, без малейшей гримасы. — Ты человек с кодексом, Кав. Мне это в тебе нравится. Вот почему ты всегда был моим тайным фаворитом.
— Гребаный лжец. — Настала моя очередь смеяться. Я не ожидал, что он будет в таком хорошем настроении. — Тебе никто из нас не нравился, Флетч. Ни секунду.
— Нет? Думаешь, я тусовался с вами, нытиками, потому что мне так нравилось быть в курсе всех ваших мелких проблем? Блэквуд и его программа "Апостолы", Эван и его синие яйца?
— Нет. Ты тусовался с нами, ублюдками, потому что тебе было скучно и любопытно. — Я поставил свой стакан на стол, не обращая внимания на черные кожаные подставки. Неприятный хруст стекла о стекло раздражает, но Лука не реагирует. — Ты все еще следишь за нами по той же причине.
— Слежу? — с фальшивым возмущением произносит Лука.
— Да. — Я опираюсь локтями на колени и хрумкаю костяшками пальцев. Я ухмыляюсь ему. — Ты следишь, чувак. Ты пытаешься узнать все, что только можно. Ты шпионишь, как маленький грязный гаденыш за глазком. Держу пари, тебе этого мало.
Он не обижается. Я никогда не видел, чтобы Лука хоть раз оскорбился. Вы, наверное, можете плюнуть ему в лицо, и он не даст вам ничего, кроме насмешливой ухмылки.
— Это интереснее, чем телевизор, — говорит он мне, слегка пожимая плечами.