— Да, я должен был это сказать, — добавил он, обращаясь к амбалам, которые, не отводя взгляда, резко двинулись в его сторону.
Андрей подал знак «стоп», даже не оборачиваясь. Мужчины остановились и сели за соседний столик. Он посмотрел на Никиту — в его глазах мелькнула тень разочарования. Андрей сидел, не двигаясь, будто взвешивая все сказанные слова.
— Ты ещё об этом пожалеешь, мой дружочек, — произнёс он сквозь зубы. — Выметайся отсюда, пока что на своих ногах. И чтобы рядом с Ольгой я тебя больше не видел. Предатель, — сверкнул взглядом Андрей; его взгляд был словно яд скорпиона.
— Но, Андрей! — возразила Ольга и встала из-за стола. — Мы так не договаривались. Он на меня работает.
— На тебя? — он пронзительно посмотрел на неё. — Я, наверное, ослышался.
— Ладно, хватит. Просто уходи домой. Я всё улажу, — Ольга повернулась к растрёпанному в чувствах мужчине. На её глазах выступили слёзы. Никита посмотрел в них — полные слезинок любви, боли потерь и предательств, желания спасти рухнувший мир, тревоги, разочарования и, главное, безысходности. Это было самое страшное из всего этого вороха смешанных чувств, которые он увидел в её прекрасных глазах.
Андрей же ухмылялся, мешая лёд в бокале.
Никита стоял, словно посыпая голову пеплом.
— Простите, мне жаль, что я влез в вашу семью, — в итоге сказал он и направился к выходу. Внутри всё разрывалось на части, которые уже было не собрать и не вернуть. Он даже хотел, чтобы кто-то из людей его палача выстрелил ему в спину, принося бездыханное тело в жертву этому балу сатаны.
Ольга замерла в растерянности, не двигаясь, будто восковая фигура, и провожала его взглядом, словно прощаясь навсегда.
Она проглатывала всю эту боль, которой не было дна. Молча она взяла бокал красного сухого вина с подноса мимо проплывающего официанта, хотя любила только белое полусладкое. Бледность кожи постепенно исчезала с лица, уступая место приятному румянцу. Ей уже было абсолютно всё равно, какое это вино.
***
Никита сел в машину и написал Юле SMS. Она уже спала, когда он ехал домой на взводе.
Как только он вошёл в квартиру, то не стал сразу снимать верхнюю одежду. Он, словно в бреду, открыл бутылку виски, налил в стакан и сделал большой глоток. Его горло жгло, но горечь спиртного не приносила ему облегчения.
Злость снова поднималась, как волна, готовая захлестнуть его. Он почувствовал, как стены квартиры сжимаются, а воздух становится плотным и тяжёлым. Боль рвалась из его груди. Он — предатель всех и себя! Мысли метались, ум словно раскололся на тысячу осколков, разум его не слушался.
Резким движением он перевернул стол, и книги, бумаги, вещи полетели по комнате. Стакан с виски он швырнул в стену. Он не чувствовал боли. Он даже не заметил, как за окном начало светлеть. Он опустошил весь алкоголь в квартире. Всё, что он чувствовал, — отвращение к себе и пустоту. Он не хотел больше жить. Всё его познание проходило через немыслимый катарсис, полный одиночества и безысходности. «Господи, помоги мне», — только и повторял он раз за разом...
И тут, лёжа на полу в пьяном бреду, он вдруг смутно стал вспоминать то сообщение, которое отправил Юле. Он давно уже не верил, что кто-то может его понять, но она будто бы была единственным человеком на этой земле, который видел в нём не просто разрушенное тело, а душу, кричащую о помощи. Было более десяти пропущенных вызовов. Да, он был благодарен Ольге, любви всей его жизни, он был перед ней в неоплатном долгу, но её у него уже отнимала сама жизнь, а принять это он был не в силах.
Его рука потянулась к телефону, и через несколько секунд раздался звонок. Он ответил, не думая.
— Юля… — его голос был сиплым от усталости и скомканных чувств, которые он так и не смог опустить на дно бутылки. Они всплывали снова и снова. И даже после посещения психолога ему не стало легче: его направили к психиатру, который выписал какие-то таблетки, после которых казалось, что стало только хуже. Он хотел добавить эти дурацкие пилюли в виски прямо сейчас и закончить весь этот сюрреализм под названием его жизнь.
— Я не могу больше, милая… Зачем мне эта никчёмная чёртова жизнь, — сказал он, сидя на огромном просторном подоконнике, на который медленно переместился, поджимая колени к груди. Он смотрел на панораму города сквозь призму своего отчуждения, словно Москва его не принимала и уже не радовала своими чудесными видами.
— Всё слишком… слишком тяжело. Я не знаю, как жить дальше. Его трясло, словно в лихорадке, но это был не отходняк, а крик его потерянной души.