— Мужики, я с удовольствием поставлю вам по пиву. Вот, держи — выпейте за завтрашний старт!
Крупная купюра перешла из рук Отто к бубенчикам, тот повеселел, заорал:
— Ребята, идем, Отто ставит пиво!
Из-под руки фана с бубенчиками вывернулась какая-то девка с крашеными малиново-рыжими волосами:
— Отто! А трахаться перед соревнованиями можно? Пойдешь?
Но в окно тянулось столько рук, воздух вибрировал от просьб об автографе, и он проигнорировал аванс малиново-рыжей. Рене насупилась — ей было совершенно непонятно, как можно так себя вести? Видеть, что мужчина не один, и все равно так открыто и прямо предлагать ему себя! Настоящее хамство!
Она уже успела понять, что любить такого красивого мужчину, как Отто — это само по себе проверка на прочность. И в первую очередь из-за других девушек, которые, казалось, не имели никакого понятия о минимальном приличии. Отто существенно облегчал ей жизнь тем, что не давал никаких поводов для ревности, он вел себя совершенно безупречно, игнорируя чужие заходы, но Рене все равно не могла не ревновать и не злиться. Особенно неприятно было, когда ему предлагали себя девушки, более красивые, чем она. Эта малиновая мерзавка была именно такая — дорого и стильно одетая и очень красивая. Рене было бы спокойнее, если бы она была рябая и косая.
Для Отто малиновая деваха в данный момент никакого значения не имела. Он бросил на нее один быстрый взгляд, и этого было достаточно, чтобы отсканировать и оценить с точностью до сантима. Такого рода фиф он знал отлично, и часто подбирал себе одноразовых девок из подобных. Типичная давалка-сосалка, не более того. Дорого и хорошо одета, ухожена. Таких хватало на любом горном курорте. На склонах выделяются шикарными горнолыжными костюмами со стразами и натуральными мехами, дорогой снарягой и полным неумением кататься. Обычно или эскортируют богатого мужика, или ловят такового на живца. При этом не прочь оттянуться с симпатичным молодым парнем просто из любви к искусству. При любой возможности с удовольствием спят со спортсменами-профи, особенно успешными, и греются в лучах их славы (видимо, это как раз тот самый случай). Годятся только чтобы поиметь и выкинуть из головы, и не более того. А поскольку ему было кого поиметь и без нее, он выкинул ее из головы сразу.
Раздача автографов затянулась довольно надолго, и, когда Отто смог наконец ехать дальше, он уже напрочь забыл про эту девицу. Поэтому для него был полной неожиданностью вопрос Рене:
— А ты когда-нибудь так снимал девчонок?
— Как?
— Ну… вот так. Она говорит «пойдем», и ты говоришь «пойдем», и вы идете.
— Это значило бы, что не я ее снимал, а она меня.
— Ну так было такое?
Он тяжело вздохнул и закатил глаза, демонстрируя, что вопрос ему ничуть не понравился. Сказал спокойно:
— Тут есть неподалеку один греческий ресторанчик. Неплохой. Давай поужинаем.
— Отто… а у тебя вообще было много женщин?
— Обожаю греческую кухню. Вообще средиземноморскую. А ты когда-нибудь ела стифадо? Это такая телятина…
— Отто, ну правда. Много?
Он никак не мог понять, чего она так завелась:
— А можно делать и из крольчатины или даже из морепродуктов. Тоже вкусно.
— Ну скажи мне!
— Я изрубил в щепки три кровати. По одной зарубке на каждую телку.
— Ты опять ерничаешь!
— Да ну тебя, Браун. Чего ты хочешь — точное число? Или пофамильный список? Задавая идиотский вопрос, жди, что получишь идиотский ответ.
— Я спросила, сколько! Неужели так трудно сказать?
— Трудно. Потому что я их не считаю. Понятия не имею, сколько их было. Вот думаю, а дадут нам спокойно поужинать? Если опять какие-нибудь фаны начнут доставать…
— Ну ты хотя бы примерно должен знать — сто, двести, тысяча?
— Черт. Двадцать девять тысяч шестьсот тридцать четыре… Нет, шестьсот тридцать три. Манана не считается — она оказалась трансвеститом, и я испугался и сбежал.
Рене потрясенно замолчала, несколько секунд искренне не понимая — шутит он или всерьез. Наконец, взорвалась:
— Ты дурак, что ли?
— Повторяю: каков вопрос, таков ответ. А серьезно — это не имеет значения. Сейчас я с тобой. Мне нравится с тобой спать.
— Думаю, тебе со всеми нравилось.
Он наконец перестал выкручиваться, холодно ответил, сощурив глаза:
— А я думаю, здесь тебе пора остановиться. Я больше ничего не скажу, а если будешь настаивать — можем поссориться.
— Но…
— Остановись прямо сейчас, Рене.
Она осеклась. До сих пор ей не приходилось чувствовать на себе его недовольство, и она поняла, что зашла слишком далеко. Она молча отвернулась к окну, чувствуя себя никчемной и несчастной. Да, он ведет себя идеально, он обращается с ней как с королевой, но все равно она помнит, кто она для него. Подстилка. Мимолетное увлечение, которое не имеет права знать ничего о нем. Не имеет право на ревность и на любопытство. Пусть она не навязывалась ему, но для него без разницы — она это или вот такая шалава, снятая для мгновенного перепиха. У нее есть доступ в его постель, но не в его душу и не в его жизнь.