— Они внутри проложены мягкой резиной, — утешительно сообщил Отто, посылая ей свою самую дьявольскую ухмылку.
— Сейчас расплачусь от умиления и радости.
— Прибереги свои слезки для чуть попозже.
— Только не говори, что собираешься меня бить.
— А ты этого хочешь?
— Не уверена.
— И хорошо. Я этого делать не собираюсь, — отрезал он. — Даже если попросишь.
— Ого, — Рене удивилась его неожиданной серьезности. — Это так важно?
— Надо быть больным на всю голову, чтобы получать от этого удовольствие, — сообщил он, примеряясь к тому, как бы половчее привязать ее запястье к тонкой резной металлической инкрустации в изголовье.
— Тогда и ты можешь поплакать от облегчения — я тоже этого не люблю. Хотя, вообще говоря, такие дядечки вроде тебя… ну знаешь, такие доминантные самцы, вожаки стаи и все такое… вроде как могут на это вестись.
Отто презрительно фыркнул и ловко зацепил обе ее руки так, чтобы они оказались у нее над головой, почти сведенные вместе. Он знал женщин, которые откровенно тащились, когда мужчина причинял им боль или унижал, и его просили об этом, но он этого никогда не делал. Просто потому, что ненавидел насилие — любое. Он и фишку с привязыванием оценил уже во вполне взрослом возрасте, когда понял, что это не имеет отношения к насилию и унижению — это просто одна из эротических игр, и играется по соответствующим правилам.
— Если это из твоего трэша, то бабы-авторши ни хрена в этом не смыслят, — доложил он. — А таких самцов… к врачу. В смирительной рубашке. Ну что, займемся делом, что ли, или еще поболтаем?
Рене сообразила, что обе ее руки привязаны к изголовью, и, изогнувшись, задрала голову, чтобы посмотреть, как он это сделал:
— Ого! И что теперь?
— Теперь думаю, может мне тебя сфоткать и отправить в Россиньоль? Вдруг премию дадут? Типа мужик не только на лыжах гоняет, но и в кровати использует…
— Только попробуй! — всполошилась она.
— Шутка юмора, Браун. Расслабься. А что мы сделаем с твоими ногами?
— Ты вождь, ты и рули.
— Карт-бланш. Понятно. — Отто ухватил ее за щиколотку и оглядел кровать: — Могли бы и изножье такое же сделать. Ничего не получится.
— Какой ужас.
— И не говори. Думаю, тебе придется просто немного согнуть колени и расставить ноги как можно шире.
— Прямо вот так?
Он посмотрел и довольно ухмыльнулся:
— Отлично, малыш.
Он заставил ее кончить два раза прежде чем залез на нее — и еще дважды. А потом они поменялись местами.
Его запястья оказались слишком широкими — длины фиксирующих лент не хватило, и ей пришлось привязать его руки к изголовью собственным шарфом. Он лежал с довольнющей и хитрющей улыбочкой, а у нее в голове вертелась дюжина вариантов, с чего стоило бы начать. Она так сильно желала и любила его — своего чемпиона, героя, своего короля. Он отдыхал, пока она возилась с привязыванием, его светлые волосы вокруг лица были влажные от пота и завились колечками, его мускулистая грудь от тяжелого дыхания так и ходила ходуном, как стройные, лоснящиеся бока великолепного призового жеребца после скачки. Его глаза сияли золотисто-янтарным светом, и в них было столько всего… Столько нежности, ласки, столько желания, и это все было так легко принять за любовь, что Рене потеряла бдительность и размякла. Она прижалась щекой к его плечу и прошептала:
— Ведь ты любишь меня, Отто. Скажи, что ты любишь меня.
Привязанный, голый, поставленный перед необходимостью отвечать на неправильный вопрос. Рене сразу поняла, что совершила промашку, но… какого черта? Она решила идти до конца. Вся нежность исчезла из его глаз — они стали настороженными и непроницаемыми. Он сказал тихо:
— Я тебя боюсь.
— Ты… меня? Но…
Пора было заканчивать дурацкий разговор. Не самая легкая задача даже для сильного, тренированного мужика, привязанного за руки к изголовью кровати — он поднял плечи и дотянулся до ее губ, заткнул ей рот поцелуем, как неоднократно делал за последнее время, когда хотел закрыть какую-то тему. Рене протестующее пискнула, он понял, что она сейчас попытается отстраниться от него и приступить к допросу — у него максимум полсекунды. Его руки связаны всего лишь шарфом, мягким и рыхлым, ангора с акрилом, поэтому ему легко удалось провернуть запястье внутри мягкой петли и освободить левую руку. После этого инициатива оказалась полностью в его руках — он обхватил затылок девушки и прижал ее к себе, целуя так страстно и отчаянно, что у нее голова закружилась. Отто был уверен, что она, помня результаты ее позавчерашней попытки допроса, не рискнет сегодня повторить опыт, но всегда лучше перестраховаться. Ей пора бы уже понять, что если Отто Ромингер не хочет отвечать на вопрос — он и не ответит, даже если его пытать каленым железом. Он целовал ее, пока не почувствовал, что она загорелась в ответ, что она прижимается к нему всем телом. Тогда отпустил и, не дав ей опомниться, фыркнул: