— Неизвестно, как долго?
— Минимум два-три часа. Приносим извинения. Перевернулся грузовик, лежит поперек шоссе, чтобы его убрать, нужна спецтехника, которая должна еще доехать. Наберитесь терпения.
— Понятно. Будем ждать.
Они ждали. Час, два… Ни о какой доставке продуктов пока никто слыхом не слышал, машину засыпало снегом, Отто вышел с сигаретой, чтобы не дымить в салоне — его тут же чуть не свалил с ног порыв ледяного ветра, швырнул ему в лицо пригоршню снежных хлопьев. Отто, подняв воротник, чтобы защититься от ветра, осмотрелся и присвистнул. Вокруг виднелось бесчисленное количество заснеженных холмиков, внутри которых застыли мерседесы и фольксвагены, и кое-где между этими холмиками маячили такие же страдальцы, которые вылезли покурить, подышать бензиновым выхлопом и оценить масштаб бедствия.
Ему жаловаться было вроде бы не на что. Он неплохо устроился — только что Рене отлично ублажила его оральным способом, в ее сумке нашлась шоколадка, которую они слопали пополам. И болтать было весело и интересно. Она рассказывала ему про то, как ездила в Англию по студенческому обмену. Он удивлялся, сколько всего она умудрилась втиснуть в трехнедельную поездку. Помимо каких-то учебных дел в Лондоне, она объехала всю страну — на поезде или на автобусах, на пароме смоталась на Шетландские острова и в Ирландию. Невероятно, подумал Отто, какое же у нее неиссякаемое любопытство. Он был готов слушать ее рассказы про ту поездку просто часами. И мигнуть не успел, как они уже строили планы на поездку в Гармиш. Какие, к черту, планы? — вдруг подумал Отто. Гармиш-Партенкирхен, вотчина Эйса великого и ужасного, и Кандагар, полигон его величества. Чтобы хоть как-то соответствовать, Ромингеру придется тренироваться до упада…
А тренироваться не хотелось. Хотелось болтаться с Рене по Мюнхену и слушать про отпечаток копыта дьявола во Фрауэнкирхе, махнуть в Нойшванштайн и попытаться поймать ускользающий дух Виттельсбахов. Хотелось даже, черт с ней, потратить полдня на то, чтобы смотаться в Зальцбург и поахать и поохать около домика, в котором родился Моцарт — о котором Отто знал только что это вроде бы был какой-то композитор, которого траванули из профессиональной зависти. А что он сочинял — вот отродясь понятия не имел…
Тысячу раз бывал в Зальцбурге, вокруг множество отличных лыжных курортов, зальцбургское пиво Штигль и вкусные марципановые Моцарткугельн. А Рене, похоже, оценивает города как-то по-другому.
Отто повернулся к машине и протянул руку, чтобы открыть дверь и вернуться в тепло и уют салона к своей малышке, но остановился. Новый приступ клаустрофобии. До чего дошло, черт подери, вместо тренировок он готов вот так потащиться в какой-то музей? Просто ради того, чтобы побыть с Рене?! Он спятил, как есть рехнулся. Он должен взять себя в руки и продумать, как снять ее с хвоста. Он не может позволить себе такую роскошь, как нуждаться в ком-то. Все, в ком он когда-либо нуждался, всегда оставляли его одного. Он привык быть один. Ему хорошо одному, и больше он не сделает такую ошибку, привязавшись к кому-либо. И не поставит под удар свою карьеру ради глупостей.
Гармиш. Он возьмет ее с собой, но никакой ерунды не допустит. Никаких праздных шатаний по окрестностям. Кандагар, секс (только не перед гонкой!), немного пива, и больше ничего. И после этого он должен решить проблему. Она ли его бросит, он ли ее — важно, что им нужно расстаться. Все вернется на круги своя. Все будет хорошо. Они немного поскучают друг по другу, но со временем и это устаканится. Он снова будет сам по себе.
Сегодня они вернутся в Цюрих, и он поедет домой. Один. Он завезет ее и укатит по своим делам, и не будет слушать никаких ее разговоров о том, что диплом можно писать и у нее, а она в это время будет его ублажать и кормить. Плен есть плен, даже если он становится таким приятным и необходимым. Даже если в плену так хорошо. Теперь они будут играть только по его правилам. Сегодня он поедет один домой и позвонит одной крале из универа, которая готова с ним в любой момент и в любых количествах, пусть краля приедет и сама его ублажает, а он проверит, может ли быть с другими так же хорошо, как с Рене. Попытается стряхнуть с себя это наваждение, снова почувствовать себя свободным, независимым и равнодушным, когда не делаешь никакой разницы, та или эта, когда ты как моряк, у которого в каждом порту по жене, и называешь каждую из них «малыш», чтобы не путать их имена. Да, он провалил свою роль в том смысле, что не смог по-настоящему грубить ей, одним хорошо рассчитанным пинком решить проблему, заставив ее уйти. Ну что же, если он не может отвесить правильный, стратегически важный пендель, он хотя бы может просто держаться более отстраненно и холодно? Может, этого хватит?