— Хотите чего-нибудь заказать? — с сомнением спросил бармен.
Отто задумался. Наверное, да, он чего-то хотел, только не помнил точно, чего. А еще он никак не мог сообразить, на каком языке это просить. На швитцере? Так он вроде не дома. Оставалось выбрать между немецким, французским и английским. Вроде бы он тут весь день говорил по-французски. Ноэль, фрирайд… Отто не был уверен, что он во Франции. В любом случае, он, только один раз споткнувшись, сказал слово, одинаково звучащее на всех языках:
— Гленнморанджи.
— По-моему, тебе уже достаточно, парень.
— Что? — удивился Отто, так и не поняв, на каком языке они оба говорят. Вроде мог и понять, и ответить — и ладно. — Да я трезв как стеклышко.
— Могу сделать хороший коктейль, — предложил тот. — Он помогает.
Отто даже не попытался сосредоточиться:
— Один хрен, лишь бы горело. Делай.
Он заставил себя не оборачиваться назад — за его спиной был полутемный, пустой зал лобби отеля. За стойкой ресепшен скучал ночной клерк. Отто не хотел видеть, как Рене уходит. Он не хотел ничего об этом знать. Ему было жаль, что другие бары не работают — там он точно ничего бы не увидел. Он знал, что она уйдет. И понимал, что для них обоих ее уход — лучшее решение создавшейся ситуации. Это во благо. И для Рене, и для Отто. Почему же ему так хочется выть от тоски? Он вдруг представил, как она именно сейчас оглядывает номер, стоя в дверях в своей голубой куртке. Она стерла свой яркий макияж (хотя помаду с ее губ он сцеловал сам, а тушь с глаз смыли слезы), надела толстый свитер и обычные джинсы, не того сорта, которые надеваются с мылом, и смотрит, не забыла ли тут чего-нибудь. Идет к лифту, нажимает кнопку… Отто невольно оглянулся: световой индикатор лифта в двадцати шагах от него действительно зажегся — кто-то спускался вниз. Сейчас двери откроются, она пройдет через лобби к входным дверям и навсегда исчезнет из его жизни. Он не хотел это видеть. Но был не в силах отвернуться.
Двери разъехались — из лифта вышла пожилая супружеская пара с чемоданами. Отто отвернулся.
— Вот, — сказал бармен и поставил стакан на стойку. Отто посмотрел. Красота. Бежевато-коричневый цвет, консистенция ближе к густой — ликер там, что ли? На бортике стакана — ломтик лайма. Соломинка. Ну да, только коктейля нам не хватало. Самое то понизить сейчас градус. Зря не настоял на виски. Впрочем, ему было все равно. Он и хотел напиться. Тренировка завтра, и черт с ней. Сегодня он вернется в пустой номер, где уже не будет Рене.
Он сам не заметил, как прикончил этот коктейль. Зажег сигарету. Подумал, может вернуться в «Драй Фуксе». Может, Ноэль еще там. И перед герром Риддлем неудобно как-то — он от души предложил весь ужин за счет заведения, но у них вечеринка не задалась, заказали кучу всего и ни черта не съели, разбежались. Но отверг эту идею, как идиотскую. Пешком идти далеко, а еще одной поездки на такси он не вынесет — его слишком сильно укачивало по пьяни. Да и что он может сказать Ноэлю? Зачем им сегодня еще видеться? Вполне возможно, Ноэль уже тоже вернулся к себе — он, в отличие от первого номера своей команды Граттона и от текущего лидера Кубка Мира — Отто Ромингера — пока не заслужил номер в Райндле. Он остановился в очень даже неплохом отеле, в котором Отто приходилось бывать несколько раз — в четырехзвездочном Mercure.
— Повтори, — бросил он бармену.
— Одну минуту.
Он хотел посмотреть, что входит в эту адскую смесь, но забыл, отвлекся на разглядывание бутылок на полке, а потом опять приехал лифт. Он заставил себя не оборачиваться, закурил еще сигарету, не понимая, почему ему так неудобно это делать. Потом сообразил — он уже держал одну. Отродясь не пробовал курить сразу две сигареты. Двери на улицу разъехались, закрылись. Вот и все… Она ушла. Сейчас он допьет этот стакан и таки вытребует себе виски. А если этот не нальет — он поднимется в пустой номер и выпьет бутылку из минибара, пусть втридорога, плевать.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил бармен.
— Превосходно, — буркнул Отто. И вдруг сообразил, что у него в голове действительно немного прояснилось. — Чем ты меня напоил?
— Мой собственный рецепт коктейля, помогает протрезветь немного, а главное, похмелье будет не таким тяжелым.
— У меня не бывает похмелья, — напыщенно изрек Ромингер.
— Вот и ладно. Еще один?
— Да, пожалуй.
Он не хотел трезветь, потому что ему предстояла первая ночь без Рене. Но не следовало забывать и о его великой карьере. Завтра, черт бы его подрал, тяжелый день…