— Не смертельно. Сотрясение мозга, куча ушибов и растяжений, но держится хорошо.
— Он выйдет?
— С минуты на минуту. Подписывает отказ от госпитализации под свою ответственность. В отеле его осмотрит Джероса — это врач сборной. Он и решит, что дальше. Но лично я не сомневаюсь, что твой дружок Джеросу обработает в два счета.
Для Регерса это было исключительно длинной и ужасающе культурной речью, без единого неприличного слова, но с Рене у него так уж повелось, с тех пор как Отто отрекомендовал его как аристократа духа. Она принимала все это как должное и очень удивлялась, когда при ней кто-то начинал обсуждать самого Регерса, его лексикон и манеры, а так же мать и прочих ближайших родственников.
Отто вышел в холл через несколько минут. Он держался прямо и уверенно, но Рене хватило одного взгляда, чтобы понять, что ему очень плохо. Она бросилась к нему навстречу:
— Отто!
Он обнял ее, прижал к себе, сказал:
— Все нормально, малыш. Пойдем.
— Обопрись на меня. — Рене подставила ему плечо, но он обнял ее за талию:
— Не надо, я могу идти.
— Я вызвал такси, — сказал подошедший Герхардт. — Пошли. Как тебе удалось уболтать этого Аккерманна? Он вышел и сказал, что намерен тебя госпитализировать.
— Он надолго уходил. А я спал. Когда он вернулся, мне стало лучше, я его убедил, что со мной лучше не связываться, и вспомнил про зеленого песика.
Рене в ужасе посмотрела на него. Заговаривается, бредит?
— Про какого песика? Ты в неадеквате! — возопил Регерс. — Черт, я так и знал!
Отто ухмыльнулся:
— Да не пугайся так. Он меня просил повторить три слова: девочка, собака, зеленый. А через несколько минут попросил вспомнить эти слова. А я только девочку запомнил.
— Ясное дело, ты у нас спец по девочкам.
— А ты хотел бы, чтобы я был спецом по песикам? Да еще и зеленым?
Они сели в салон кремового мерседеса-такси — Отто и Рене назад, Регерс на переднее сиденье. По пути Отто обнимал Рене, она положила голову ему на плечо. В отеле их ждал доктор Джероса, официальный врач швейцарской сборной. С ним разговор оказался неожиданно коротким:
— Мой коллега доктор Аккерманн считает, что у вас сотрясение средней степени тяжести, и я подтверждаю его диагноз. Позволить стартовать с таким диагнозом я просто не имею права. Не говоря уже об ушибах… Я снимаю вас со старта. Тренер, кого планируете выставить на замену?
— Соревнования послезавтра, — сказал Отто. — Доктор, очень вас прошу, давайте пока не будем принимать решений. Я успею отлежаться.
Доктор Джероса несколько секунд смотрел на него в раздумье. Наконец, кивнул:
— Хорошо, я подъеду завтра в одиннадцать часов.
В номере Отто попросил Рене пустить горячую воду и почти час отмокал в ванне. Ему это помогло — он всегда снимал боль от травм горячей ванной, это было его проверенной личной панацеей, конечно, до определенного предела. Когда он вышел в комнату — голый, вытирая на ходу мокрые длинные волосы, — Рене ахнула: он был весь в синяках. Ужасные кровоподтеки на правом плече, бедре и на спине вдоль позвоночника привели ее в ужас. Она не смогла ничего сказать, просто расплакалась.
— Перестань, — пробормотал Отто и повалился ничком прямо на покрывало. — Чего реветь, сезон только начинается, то ли еще будет. — Его клонило в сон. Рене в трусиках и футболке села на кровать рядом с ним, думая, как помочь ему. Лежа на животе, Отто прижался лбом к ее бедру, его волосы потемнели от воды и приобрели песочный цвет. Она осторожно убрала мокрую прядь с его щеки. Она думала, что он спит, и вздрогнула, когда он, не открывая глаз, еле слышно произнес:
— Ты не уехала.
Рене чуть растерялась. Он хотел, чтобы она уехала?
— Нет, — прошептала она. Его левая рука, изуродованная старым шрамом, нашла ее руку. Еще тише он спросил:
— Ты меня простила?
— Да, — без малейшего колебания ответила она. — Конечно.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя.
Глубоко вздохнув, он медленно положил голову ей на колени. Прижался, замер… Рене чувствовала собственное сердцебиение. Он сейчас выглядел совсем не суперменистым. Вымотанный, израненный, смертельно усталый мальчишка. Рене неторопливыми, успокаивающими движениями поглаживала его висок, лоб, затылок, пока не поняла, что он уснул. Мой бедный, бедный, бедный мальчик. Даже во сне он продолжал крепко сжимать ее руку. Рене вдруг подумала, а была ли у него в жизни вообще возможность пережить боль, уткнувшись головой в чьи-то колени? И совершенно четко поняла, что — нет. У него не было мамы, которая могла бы снять боль и отвести беду, которая поцеловала бы место ушиба и подула бы на ссадины, чтобы не щипало, которая осушила бы поцелуями слезы и пошептала бы на ушко, что все будет хорошо. Не было никого, кто мог бы обнять, прижать к себе, утешить — даже когда он был совсем маленьким. Он уже вырос, он взрослый, сильный, успешный, он профессиональный спортсмен, восходящая звезда, но сейчас, когда ему было так плохо, даже несмотря на то, что он держался отлично и не просил ни у кого жалости и не принял бы, если бы предложили, ей показалось, что он снова превратился в маленького, одинокого, беззащитного ребенка. И только сейчас у него появился кто-то, кто может пожалеть и утешить…Может быть, если бы у него всегда была мама, он бы не вырос таким отчаянно независимым, категорически не приемлющим настоящей близости, таким закрытым и таким жестким. Может быть, если бы он знал любовь с детства, получал ее просто по праву рождения, принимал и дарил ее как должное, он и сейчас умел бы любить.