— Вот ты где, дорогая, — сказал он громко. — Прошу прощения, сэр, но о вас только что спрашивал Эпстайн.
Об Эпстайне он слышал от Дава. Ушлый Шнеерзон с ним успел уже познакомиться. Англичанин аж подскочил на месте и галопом понесся разыскивать всемогущего продюсера.
— Спасибо, — сказала красавица, улыбаясь. — Он просто чудовище. Невозможно скучный тип.
— Я тоже скучный, — ляпнул Вернер. — Я терпеть не могу любую музыку и тут исключительно по работе.
— Правда? Вы связаны с ними?
— Нет. Я связан с банком, который был спонсором всего шоу.
— По-моему, это еще интереснее. — Когда она улыбалась, на ее щеках появлялись прелестные ямочки, а серые глаза сияли. Бессовестный Вернер прикидывал, как скоро ему удастся извлечь ее из этого красного платья.
Девушка с интересом смотрела на него. Молодой красавчик, тоже в дорогом костюме и часах минимум за 15 тысяч франков ей понравился сразу.
— Я Вернер Ромингер, — сказал он.
— Очень приятно. Рита Бонаджунто, — представилась девушка.
— Мне сегодня просто невероятно повезло, — он восхищенно смотрел на нее. — Не исчезнуть ли нам отсюда? Как насчет ужина? Здесь, в «Савойе», превосходный ресторан.
— Правда? С удовольствием, — Рита, не задумываясь, взяла его под руку. Поесть можно было и здесь, на приеме, но их обоих интересовала отнюдь не еда.
С этого дня все началось. Красавица фотомодель стала любовницей молодого банкира. Они не скрывали ни от кого своих отношений, с удовольствием появлялись вместе на публике, если позволял график работы Риты, вместе ездили в деловые поездки и на отдых. Вместе они побывали в Лондоне, Нью-Йорке, Токио, Париже, Рио де Жанейро, островах в Карибском море. Вернера не волновало мнение Анн-Франсин, которая оставалась одна в Берне, в огромном доме, где никто ее не любил и где она никому не была нужна. Ее дочерью занимались три няни — две дневных и одна ночная, что для молодой женщины было облегчением. Муж, открыто живущий с другой женщиной, не заслуживал того, чтобы у его ребенка была мать. Что касается грудного молока, которым она должна была кормить ребенка, так оно очень удобно пропало примерно через неделю после ссоры.
Дочь графа, она же — отвергнутая жена молодого красивого банкира была обречена блистать в любом обществе и нигде не могла оставаться незамеченной. В высших кругах запада Швейцарии какое-то время одной из любимых тем разговоров был спор — кто красивее — законная жена или любовница Ромингера? Мнения расходились в зависимости от того, какие женщины были по вкусу тому или иному спорщику. Кто любил блондинок — делал выбор в пользу Анн Франсин. Кому нравились брюнетки — голосовал за Риту Бонаджунто. Обе женщины никак не комментировали ситуацию, в которую их поставил Вернер. Рита говорила, что любит его. Анн Франсин вела себя по-аристократически сдержанно и отчужденно. Казалось, она поставила себе целью всеми способами превзойти соперницу. Она умела себя держать. У нее был изысканный вкус. Она дружила с самыми маститыми парижскими и миланскими кутюрье, которые лично занимались ее гардеробом. Семейные обязанности ее не обременяли, в деньгах неверный муж ее не ограничивал, и Анн Франсин в конечном итоге неплохо устроилась.
Настал июнь. Четырехмесячная Джулиана была для Анн Франсин все равно что чужой ребенок, мать не видела ее неделями. Этого нельзя было сказать о молодом актере Жане-Сесиле Лафорнье, с которым молодая женщина появлялась на публике уже почти месяц. Колонка светской хроники постоянно уделяла им внимание.
В один прекрасный день в кабинет Вернера зашел Лоренц Ромингер, его отец и председатель правления банка. Это было событие из ряда вон. В отдел сына он заходил очень редко, если не сказать никогда. На самом деле, Вернер был так удивлен, что разлил свой послеобеденный кофе с коньяком, к которому в последнее время пристрастился.
— Привет, папа. Что-то случилось?
Он не обратил внимание, что в руке Лоренца зажата свернутая в трубку газета с цветными иллюстрациями.
— Что могло случиться? — сухо спросил Лоренц. В свои пятьдесят два года он был одним из самых влиятельных финансистов Швейцарии. Счастливо и давно женатый, он не одобрял образ жизни сына и тем более — невестки.
— Если ты хочешь напомнить мне, что сегодня двадцатое, а «Готц и Хойтман» просили о недельной реструктуризации…
Властным жестом Лоренц остановил сына:
— Я доволен тем, как идут дела в твоем отделе, и не собираюсь вмешиваться в твою работу. Я полагал, что ты достаточно взрослый для того, чтобы можно было вообще не вмешиваться в твою жизнь. Похоже, я ошибался.