Ее мысли вернулись к Жану-Сесилю. Милый мальчик, он одновременно развлекал ее и служил превосходным орудием мести. Может, это не совсем честно, вот так его использовать, чтобы показать мужу, что она — не содержанка, которую он может отодвинуть в сторону, когда она надоест, и открыто позорить связью с моделькой. Мисс Швейцария, видали мы таких… Этой твари место в Paqui[3]!
Впрочем, Жан-Сесиль действительно забавный. В нем нет коварства и злопамятности Вернера, но нет и его блеска, остроумия, обаяния. Она любила Вернера… раньше, пока все это не произошло. Пока он не унизил ее, публично спутавшись с этой Ритой. Пока между ними не оказалось столько ненависти и столько измен. Ей хотелось верить, что она показала ему, что думает о его поведении.
Когда распахнулась дверь спальни, она подумала, что это он, Жан-Сесиль. Поэтому она испуганно вскрикнула, когда увидела в зеркале Вернера. Его зеленые глаза горели гневом. Она уронила браслет на колени и уставилась на мужа.
— Ты прекрасна, дорогая, — вкрадчиво сказал банкир, его голос был такой мягкий и приятный… и сочился ядом. — Я забыл, какой красивой ты можешь быть… для меня. Ты же надела эту красивую вещицу для меня, не так ли?
Она ждала чего угодно, но не этого.
— Ты… пьян, — прошептала она, прижимая руки к груди, которую почти не прикрывал прозрачный серебряный шелк. Про себя она взмолилась, пусть это окажется верным объяснением. Он пьян, только и всего… Он сейчас уйдет… Но как он попал сюда? Откуда он узнал? Что ему нужно?
Вернер саркастически рассмеялся:
— Пьян? Конечно, пьян, моя дорогая. Ты по-прежнему пьянишь меня, знаешь? Ты похожа на эксклюзивное шампанское, миллион франков бутылка. Только я пью его не один, правда?
— Вернер…
— Нет уж, помолчи, мое сокровище. Я намерен тебе сказать то, что считаю нужным, и ты выслушаешь меня! Я молчал, когда ты бросила на произвол судьбы нашу дочь. Я молчал, когда ты начала крутить шашни с этим своими альфонсиком. Я молчал, когда ты превысила лимит своих расходов на сто тысяч франков в мае. Я не сказал тебе ни слова, когда ты оплачивала этот милый домик и побрякушки для своего актеришки моими деньгами. Но меня протащили рогоносцем во всех таблоидах страны — и этого я терпеть не намерен!
— Вернер, ты пьян! — повторила перепуганная женщина, отшатнувшись от мужа, который одним прыжком оказался рядом с ней. От ее резкого движения изумрудный браслет упал на мраморный пол, громко звякнув. Звук отвлек внимание Вернера, он поднял дорогую вещицу с пола:
— Какая прелесть. Восемнадцатый век, колумбийский изумруд из Тунха… не так ли?
Анн Франсин сжалась в кресле, лихорадочно думая — как убежать отсюда, пока можно? Для этого ей надо было бы пройти мимо мужа. Он взирал на браслет глазами такими же зелеными, как колумбийские изумруды, и чувствовалось, что ярость в нем кипит, как раскаленная лава в жерле колумбийского вулкана.
— Ты любишь дорогие штучки, правда, крошка? — ласково спросил он. — И поэтому приобрела себе дорогую игрушку, смазливого ручного песика, который тебя ублажает, да?
Анн Франсин вскинула голову:
— Ты сам начал жить с этой девкой! Что я должна была делать?
— А, так это моя вина? Какой ужас, моя дорогая! Муж-злодей заводит себе любовницу, в то время, как невинная голубица, оскорбленная жена, отдает все силы своему новорожденному ребенку, а также мирному семейному очагу? Только вот этому ребенку сровнялось лет… двадцать, верно? А семейный очаг оказался здесь, в Женеве, хотя помнится мне, что дом, через порог которого я тебя переносил чуть больше года назад, находится в Берне?
— Прекрати! — беспомощно закричала Анн Франсин. — Ты меня пугаешь! Ты меня оскорбляешь!
— Пугаю? Оскорбляю? Да я даже еще и не начал! Те, кого я оскорбляю, выпрыгивают из окон, а кого пугаю — гадят под себя всю оставшуюся жизнь! — он холодно рассмеялся. — Так что ты выбираешь — напугать тебя или оскорбить?
Она вскочила и попыталась проскользнуть мимо него. Прочь отсюда, хоть на улицу в прозрачном платье! Но не успела — он схватил ее за руку: