— Не так быстро, моя прелесть! Дай-ка я тебя рассмотрю получше! Ты что же, совсем голенькая под этой прозрачной штучкой, детка?
— Отпусти меня! — закричала женщина. — Клянусь тебе, это больше не повторится! Я… я вернусь домой! Я буду заниматься Джулианой! Я…
— Ах, неужели? Ты делаешь меня счастливейшим человеком, соблаговолив дать мне слово, что прекратишь позорить меня и уделишь толику своего внимания нашей дочери! Вот что я тебе скажу, мое сокровище. Я дам тебе развод.
— Я на все согласна, только отпусти меня!
Он рассмеялся:
— Только имей в виду, что ты не получишь ни сантима! Все, что у меня есть, формально принадлежит банку, а все свои деньги я вывел из активов и надежно спрятал, так что, если ты рассчитываешь на половину моего состояния, то ты получишь половину от нуля — от ничего, если это тебе проще понять! А, поскольку опеку над ребенком я оформлю на себя, ты и алиментов не увидишь. Кто тогда будет оплачивать эти твои дорогие тряпки и запонки для твоего пупсика?
— Прекратите это! — испуганный голос от двери оказался полной неожиданностью для обоих супругов. Анн Франсин думала, что хуже быть уже не может. Забыла, что Жан-Сесиль собирался придти к ней и провести у нее время до завтрашнего утра. Он и стоял в двери. Юный и очаровательный, черноволосый, очень красивый и хрупкий. Она уже не в первый раз мельком подумала, а не назло ли Вернеру она выбрала себе любовника, настолько непохожего на мужа. Кукольные черты юноши и его бархатные глаза испуганного олененка были полной противоположностью классической красоте Вернера с его холодными проницательными глазами, зелеными, как Атлантика в Бретани. Вернер был ненамного старше актера — всего на каких-то четыре года, но выше почти на голову и шире в плечах, не говоря уже о железных мускулах и агрессивном нраве. Жан-Сесиль с цветами в руке, будто все и так было еще не настолько ужасно.
— Боже! — рассмеялся Вернер, обернувшись к Лафорнье. — Альфонсик собственной персоной, какая честь для меня! Убирайся отсюда, жалкая проститутка!
— Я попрошу вас, — побледневший Жан-Сесиль больше всего хотел последовать приказу обманутого мужа, но он не мог оставить Анн Франсин на растерзание этому типу. Может, он и получал то, что ему причиталось, раз позволил себе оказаться в таком положении, но какая-то честь у него еще осталась. Позволить этому богатому хаму вышвырнуть себя, чтобы выместить злость на хрупкой, беззащитной женщине, прекрасной, как принцесса?
— Ты меня попросишь? — издевательски повторил Вернер. — А у тебя есть право меня просить? Это я тебе плачу, я тебя купил, и если бы я не был так брезглив, ты бы сейчас у меня отсасывал! В последний раз говорю — пошел вон!
Анн Франсин, на которую никто не обращал внимание, снова попыталась проскользнуть мимо мужа, но он отшвырнул ее на кресло:
— С тобой я еще не закончил! Сидеть!
— Вы говорите с женщиной! — как это ни было невероятно, но Жан-Сесиль еще попытался подать голос.
— Я говорю с двумя суками! Все, я предупреждал тебя по-хорошему! Как ни жаль пачкать рук…
Бедная женщина не могла смотреть на безжалостное избиение. Впрочем, Вернер не собирался тратить силы и время на человека настолько презренного и незначительного, как этот актеришка. Одним пинком он отправил любовника жены в классическое путешествие — спустил его с лестницы, как провинившегося лакея.
Внизу еще одна напуганная до полусмерти женщина — горничная мадам Ромингер — в ужасе смотрела, как молодой человек с окровавленным лицом, хромая и прижимая к груди сломанную руку, ковыляет к дверям.
Наверху Вернер повернулся к дрожащей Анн Франсин:
— Будто бы про тебя говорили, что у тебя хороший вкус? И вот этот мопсик — его проявление?
Она нашла в себе присутствие духа попытаться противостоять ему:
— Ты — варвар, и, я надеюсь, скоро окажешься в тюрьме. Там тебе самое место.
— А ты где окажешься, моя дорогая? Где тебе самое место, шлюха?
Он не избил до полусмерти Жана-Сесиля, потому что считал того настолько незначительной особой, что на него не стоило тратить время. Но тут оставалась женщина, которая причинила столько зла ему и его дочери, и она получит все, что ей причитается. Наслаждаясь своей полной властью над ней, он ничего не делал какое-то время. Он просто стоял перед ней, перекрывая ей путь к выходу и глядя на нее, и его зеленые глаза жгли ее ненавистью и презрением.
— Пожалуйста, дай мне уйти, — прошептала она. — Я обещаю — больше никогда тебе не придется мириться с тем, что тебе не нравится. Я… Ты больше не увидишь меня. Мне ничего не нужно.